Шаман с мамой возвращались с Нахичевани долго, муторно: маршрутка сломалась посреди проспекта Шолохова; водила под возмущенные выкрики пассажиров что-то непонятно бубнил, обливаясь по́том. Пересели в автобус, который неожиданно свернул в какие-то ебучие новостройки: Шамановы на остановке не посмотрели на номер. Саша пытался поймать машину, но никто не останавливался: встрепанный пацан с бешеными глазами, крепко державший за плечо бабку-богомолку, у водителей доверия не вызывал. Пока дождались троллейбуса, пока на РИЖТе пересели на нужную маршрутку, пока пешком шли в сторону дома через стихийный рынок на углу Текучёва и Соборного, – злость на Леху выветрилась, сменилась отупением. Даже если он рыпнется на брата, даже если в итоге его шваркнет, – что изменится?..

Мама всю дорогу извинительно бубнила:

– Так ну что ж, так мне-то несложно, сы́ночке помочь если надо, так я всегда. Шурочка, ты не кипятись, ну мало ли, ты же знаешь, жизнь по-разному складывается. Я для вас с Алешенькой на всё готова! Отец еще ругался, мол, балую вас, так ну что ж теперь, отца-то нет, одна вас поднимаю. Но ты, Шурочка, не переживай, вы для меня в жизни – самое главное, я-то что уж…

Шамана накрыло такое тяжелое безразличие, что даже невыносимая форма его имени не вызывала отвращения. На «Шурочку» он огрызался, сколько себя помнил, – даже на Леху, когда тот начал его поддраконивать маминым выражением; даже на саму мать, несмотря на отцовский визг по этому поводу. Сейчас было – всё равно.

Пятиминутная дорога от остановки к дому заняла, казалось, несколько часов; Шаман уже почти забыл, почему психовал, откуда забрал мать, что́ было написано на сраной картонке…

Заметил, впрочем, издалека: из ворот их дома вышли двое странных типов. Это были явно не человекообразные ишаки, с которыми брат раньше бухал. И не пацаны из бригады – тех даже в лицо знать не надо было, у них была одна на всех повадка, походка, выражение лица. Нет, эти двое были – неприметные, как чуть размытые: свитерки, пиджачки, кепарики. Мимо по ЦГБ пройдешь – глаз не остановится: могли быть профессорами из близлежащего РИСХМа, а могли – каталами из подвального катрана у ипподрома. Леха, не успевший заметить родственников, прощался с гостями подобострастно: жал каждую протянутую руку двумя своими, заглядывал в глаза, дергался по-братковски приобнять – и тут же себя останавливал.

Младший Шаман сдвинул брови и ускорился было, но на полушаге мама схватила его за рукав.

– Шурочка, ну куда ты припустил, у меня же ноги уже не те, я не могу так быстро, – лопотала мама. – Или, хочешь, беги, я уж тут как-нибудь сама потихонечку дойду.

Невыносимое путешествие через полгорода никак не хотело заканчиваться. Боевой настрой с Саши снова слетел; он успел сообразить, что маме хочется оттянуть момент замаячившей домашней разборки.

Когда он снова посмотрел в сторону дома, странные пассажиры уже исчезли.

Зато Леха кинулся им навстречу, словно подгоняемый лаем запертой дома Берты.

– Вы где шляетесь, лишенцы?! – слова были не его, а (вдруг с ужасом сообразил Саша) покойного отца. – Я уже жду-жду, не знаю, куда, что… Тут новости бомбовые, короче, всё, я вопросы порешал! Заживем как люди, хозяйство устроим, всё у нас по зеленой будет!

Жиганские словечки пополам с отцовскими причитаниями про хозяйство звучали дико.

Саша начал было:

– Лех, что за хрень…

– А ты меня не перебивай! Перебивальщик нашелся! Взрослые сказали, что нормальная тема, – значит, сиди и не жужжи!

«Пиздец», – подумал младший Шаманов.

Другие слова вдруг закончились.

Мама протиснулась между ними и сквозанула в дом, забыв про «не те» ноги.

– Ой, сы́ночки, вы ж не евшие, давайте макарошек сварю.

– Лех, по на́туре скажи, – младший Шаманов смотрел себе под ноги. – С матерью что? Сердце? Рак?

Дернулся от прилетевшего в плечо кулака.

– Мелкий, ты ебнулся в края уже?! Нормально с ней всё! Типун тебе на язык, блять!

Саша поднял глаза.

Брат не врал, было видно.

Облегчение накатилось волной – и смыло последнюю волю к конфронтации. Шаман почувствовал, как слабеют ноги, собрался… Еще не хватало в обморок ебнуться, как баба!

– А почему тогда она у телевизора сидит всё время? Про какое-то лечение бубнеж, что-то заряжать там…

Леха сгреб его, как в детстве: голову под локоть. Теперь это было посложнее: Шамановы стали плюс-минус одного роста, да и Лехина хватка превратилась из железных тисков в тесто.

Но сейчас Саша даже не пытался выдираться.

– Ты долбоеб, что ли, совсем? – забубнил в ухо брат. – У ней работы нет, нихуя нет, батя умер, мы с тобой – два дебила. Она их смотрит, экстрасенсов этих, чтобы от жизни отвлечься. Придумывает болезни себе – и лечит их через телевизор. Всё нормально с ней, я слежу, не ссы.

Саша вдруг понял, что, во-первых, брат прав. А во-вторых, что он сам – сейчас заплачет.

– Так что ты, мелкий, ебучку повеселее сделай – и не придумывай себе хуйни на ровном месте.

Хватка разжалась. Саша несколько раз быстро моргнул и мотнул головой: от брата воняло кислятиной, хотелось продышаться.

– Не бывает экстрасенсов никаких, – наставительно добавил Леха. – Такой же чес голимый, как волшебники с драконами. Не ведись, не маленький уже. Всё, в хату прем, сейчас приколю новость!

Саша лучше брата знал, что́ бывает, а чего не бывает, – но спорить не собирался. К тому же он вдруг кое-что вспомнил. Схватил уже идущего к дому брата за плечо, тормознул, развернул к себе.

Леху от неожиданности занесло, он запутался в собственных ногах, едва не наебнулся. Бешено уставился на мелкого, начал было что-то говорить.

Саша перебил:

– Лех, а побираться ты мать зачем отправил? Тоже чтобы от жизни отвлеклась?

Он слышал себя как со стороны: ровный, как у диктора, голос.

Ярость в Лехиных глазах потухла, сменилась калейдоскопом совсем других эмоций: смятения, стыда, неловкости. Даже, кажется, страха.

– Ты под какие молотки нас подвел, сука? – спросил младший Шаман.

Брат скинул его руку с плеча (получилось не без усилия) и хмыкнул.

– Молотки, блять. Дохера б ты понимал, васюня. Пошли, покажу чего.

Они вошли в дом, не обращая внимания на пляшущую овчарку. Саша даже не удивился, что кухонных запахов не ощущается: мать сидела у телевизора, вцепившись руками в колени. Заряжал от болезней на этот раз какой-то другой фокусник – чернявый, с челочкой и цыганскими глазами.

Леха пропустил брата в свою комнату, выпихнул Берту наружу и сделал широкий театральный жест.

Младший Шаманов увидел: бычки, пивные банки, срач. Обрывки исчерканных бумажек. Несколько стопок официального вида документов, истыканных синими печатями. Разложенные ровными пачками на столе деньги… А, нет, не деньги: разноцветные бумажки, похожие на игрушечные купюры из настольной игры «Менеджер».

Он подошел поближе, распушил одну из пачек: портрет какого-то очкастого кучерявого додика, зеленоватые вензеля, надпись «100 билетов».

«Каких еще билетов?.. Что за херня?!»

Перевернул: три буквы уходили в зеленоватую даль. «МММ».

Не успел ничего спросить: брат вырвал из руки пачку странных бумажек, выровнял ее и аккуратно положил на стол к остальным.

– Не трогай, еб твою. Это дороже денег сейчас.

Саша вопросительно хлопнул глазами.

– Короче, весь пацанский движ – это хуйня для малолеток, – продолжал Леха. – Там варика два: или в землю, или под мусоров, – и хуй знает, что хуже по итогу. В коммерсы я бы не пошел по-любому, там вот это крути-верти, суеты много, а по сути – как с говна сметану собирать. Вот акции сейчас – это самая нормальная тема! На них люди поднимаются так, что ебанешься. Вчера никто и звали никак – а сегодня фирмами владеешь, там, заводами, пароходами…

Брата несло. Этот монолог он явно крутил в голове часами, если не днями, и давно ждал на него свободных ушей.

Саша услышал свой ровный голос:

– Ты зачем мать попрошайничать отправил?

Леха продолжал стелить:

– …Там по мелочи надо поначалу подсобраться, вложить ресурсы, понял. Оно ж в бизнесе всегда так: по первой бабло вносишь, а потом с него дивиденды собираешь. Многим, понял, такое сложно, они и объебываются: очко жим-жим, на нервяках, ки'даются вынимать инвестиции, а там – хуй. Тут вдолгую надо думать, просчитывать варики, как в шахматах!

«В которые Леха никогда не играл», – подумалось Саше.

– Я ж еще, понял, все яйца в одну корзину не складываю, как лохи делают. У меня все доли распределены: часть в одной теме, часть в другой…

Саша увидел, что бумажки в стопках были действительно разными. «Русский дом Селенга», «Менако», «Властилина», еще какие-то кривые, как в последний момент придуманные слова.

– Часть вообще в ваучерах держу, но это НЗ, если что-то где-то проебется. Штук десять, понял, еле-еле накружил: их сейчас хуй найдешь, серьезные люди – пачками скупают. Москвичи любое бабло предлагают! Есть варик еще ваучеров пять-семь взять – тогда вообще всю жизнь в полном шоколаде будем, еще внукам хватит. Но тут нам, братан, надо будет поднапрячься с тобой.

Саша не отследил момент, когда оказался втянутым в приватизационные схемы.

Снова услышал себя:

– Не трогай мать.

– Заебал, – прошипел Леха. – Не буду.

Еще несколько месяцев назад он бы сказал: «А то что?!». (Правильного ответа на этот вопрос не существовало.)

Сейчас – легко согласился.

Подозрительно легко. Детсадовское «не буду» повисло в воздухе.

С полминуты стояли молча, смотрели друг другу в глаза.

Саша в очередной раз ощутил себя шариком, из которого уходит воздух.

Леха, наоборот, как будто снова раздулся до своих размеров времен регулярной качалки. Покрутил башкой, втянул носом воздух.

– Блять, жрать пиздец хочется, а мать там херню свою смотрит. Слышь, малой, ты это…

Леха вынул из кармана треников мятый комок некрупных купюр и сунул его в ладонь брату.

– На ЦГБ, понял, сгоняй резко, – продолжал Леха. – Курицу-гриль там возьми, морковку корейскую, салат-малат, чисто нам нормально заточить сегодня, по-семейному. Себе, не знаю, херши-колу, а мне «Туборга» зацепи банок пять, там на углу продают, где игровые автоматы.

– Тут не хватит, – неожиданно сказал Саша.

Леха чуть залип, потом пнул гору бумажек на полу, выудил оттуда мятый грязный конверт и выцепил из него несколько купюр.

Младший Шаманов сразу этот конверт узнал. Из-за его содержимого он неделями уродовался на «Смычке», понукаемый кузьмичами.

Пришла отстраненная, словно чужая мысль: «А куда он пенал дел?..».

– Давай, малой, пиздуй, – Леха уже потерял к брату интерес. – Сдачу можешь себе оставить.