Пух никак не мог привыкнуть к новой квартире.

Худородовы переехали почти полгода назад, прошлым ноябрем. Произошло это не от хорошей жизни: отец, которого выперли с геофака РГУ за невоздержанность в политических высказываниях, своего места в стремительно меняющейся жизни так и не нашел. Довольно быстро они продали всё, что можно было продать, хотя покупателей было мало, а денег у них было еще меньше. После этого Софья Николаевна вывесила на подъездах их дома объявление об обмене их квартиры на меньшую по площади с доплатой. Предприятие это было, судя по всему, рискованное и связанное с не вполне понятными Аркаше опасностями: бывший профессор Натан Борисович Худородов истерил и (неубедительно) угрожал наложить на себя руки в случае неизбежного переезда семьи на теплотрассу к бомжам, неумело пытался запить и вел себя в целом безобразно.

Всё, однако, сложилось неожиданно удачно: их квартиру без лишних разговоров забрал мордатый кооператор из третьего подъезда: его беременной жене очень уж понравилась светлая трешка с видом; поменялись и переехали – быстро.

Аркаша лишился собственной комнаты, полученные в качестве доплаты деньги быстро проелись, папины истерики участились и усилились, а к Новому году семья опять оказалась на грани катастрофы.

Избежать ее удалось благодаря маме: она ответила на увиденное в газете «Город N» объявление о поиске главного бухгалтера в строительную компанию «СБД» – и после первого же собеседования получила работу. Дела у нее там быстро пошли в гору: вскоре Софью Николаевну повысили до финансового директора, на тарелках Худородовых снова начали появляться сосиски и даже деликатесные куры-гриль, а Натан Борисович завел новую песню – зря, дескать, переезжали из прекрасной светлой трешки в эту дыру на первом этаже.

Из-за всей этой чехарды Пуху пришлось заново учиться жить. Все прежние ритуалы – поломались, а новые никак не могли выстроиться: спал он теперь на раскладном диване в гостиной (то есть, единственной комнате, помимо родительской спальни), безработный папа целыми днями торчал дома и нудил, на уроках и книгах невозможно было сосредоточиться из-за бесконечного телевизионного бубнежа. Хорошо хоть, проданное в прошлом году ненавистное пианино так и не вернулось в семью, несмотря на снова начавшее приходить в норму финансовое положение Худородовых: ставить инструмент теперь было решительно некуда.

Учился Аркаша по-прежнему хорошо, но как-то на автопилоте. Новый учитель истории, прижившийся в школе после своего временного назначения в прошлом году, называл состояние Пуха «леностью ума» (одноклассники при этих словах неизменно гыгыкали, а сам Пух скрежетал зубами).

Он по привычке косился на места, где должны были сидеть друзья – Новенький, Крюгер и Саша Шаман. Вздыхал.

Туда, где раньше сидела первая красавица класса Аллочка, даже не смотрел. Как сообщила классу директриса Ирина Вадимовна еще в прошлом году, ее перевели на домашнее обучение. После всего, что случилось между ним и Аллочкой, Пуха это загадочное домашнее обучение вполне устраивало.

Всех как-то неожиданно и быстро раскидало, размело: Крюгер уехал с отцом жить на Северный, Шаман перевелся в стремную 50-ю школу, Новенький… При мысли о Новеньком Аркаша вздрагивал, как ударенный. Интернат был его, Пуха, самым страшным кошмаром.

Аркаша взял в привычку пораньше выходить из дома перед школой и подольше идти обратно; от него не ускользнуло, что в свое время так делал Витя, чья семья тогда готова была вот-вот разлететься вдребезги. Оптимизма это понимание не добавляло.

Он кружил по району, уставившись себе под ноги. Выписывал долгие восьмерки по Лермонтовской, коротенькой Филимоновской, длиннющему переулку Семашко. Весна, которую Пух вообще-то очень любил, не радовала – хоть и выдалась в этом году ранней, теплой и размашистой.

Если бы Аркаша так не упивался своими одиночеством и неприкаянностью, он бы удивился, почему с какого-то момента перестал слышать в свой адрес гнусавые окрики формата «сюда подошел». Объяснений у этого феномена было три. Во-первых, от почти ежедневных многочасовых прогулок на свежем воздухе Аркаша окреп. Во-вторых, у него совершенно пропал аппетит: от школьных обедов тошнило, поглощенная работой Софья Николаевна почти перестала готовить, а от папы в кулинарном смысле (и, горько думал Пух, не только в нем) не было никакого толку, – а следом за аппетитом исчезли пузцо и щёки. В-третьих и в самых главных, районные пацанчики всегда распознавали жертву не по виду, походке или голосу, а невыразимым животным ощущением.

А жертвой Пух больше не был.

Этим днем он брел по переулку Подбельского – чтобы путь из школы был длиннее, Аркаша сначала прошел несколько кварталов в ненужную сторону, после чего развернулся и отправился в нужную. Этот маршрут он выбирал раз в несколько дней: почти на углу Подбельского с улицей Текучёва находилась 50-я школа, «полтинник», куда несколько месяцев назад перевелся Шаман. Ни о какой встрече они не договаривались и вообще сто лет не виделись, но Пух думал, что, может быть, как-нибудь встретятся просто случайно.

Варианты этой встречи он проигрывал в своем воображении очень часто.

Вот они крепко, по-мужски, обнимаются прямо посреди улицы… Хотя нет, стоп, это лишнее. Вот они радостно кричат при виде друг друга. Вот здороваются за руку – резко, сильно, с хлопком. Вот по-боксерски касаются кулаками, как братья-воины, – Саша действительно однажды сводил Пуха в зал, где сам занимался. Аркаша там не задержался: хоть немолодой тренер и уверял, что у него есть потенциал, но Пух не вынес посторонних голых людей в раздевалке, запаха застарелого пота и общую атмосферу предвкушения замеса.

Пух обошел очередную не до конца высохшую лужу и еще замедлил шаг, – проще говоря, поплелся. Домой не хотелось. В очередной раз безрезультатно проходить мимо «полтинника» не хотелось. Ничего не хотелось.

Даже есть.

После… событий прошлой осени (Пух даже мысленно не хотел возвращаться в подробности этих кошмарных недель) им с Сашей долго было не до друг друга. Сначала Шаман лежал в больнице с простреленной ногой, потом у Худородовых началась чехарда с переездом и сопутствующей ему сменой телефонного номера, еще потом Шаман с братом надолго уехали в Новошахтинск хоронить отца и забирать мать в город, еще потом каждый залип в своих отдельных школьных делах… Вроде не ссорились, не обижались друг на друга ни на что, жили на одном районе – просто жизненные траектории расходились друг от друга всё быстрее и всё дальше.

Это было быстрое время.

Присутствие Шамана погруженный в свои мысли Пух не столько увидел или услышал, сколько почувствовал.

В «полтиннике» началась, видимо, большая перемена: сонный переулок Подбельского вдруг наполнился людьми, галдежом, смехом и звонкими подростковыми матюками. Прямо перед школой кто-то начал играть «в Джубадзе»: суть игры была в том, чтобы вдесятером навалиться на ничего не подозревающего одноклассника, сбить его с ног и подольше не давать выбраться из-под орущего человеческого кома.

Пух с опаской посмотрел в сторону вывалившихся из школы учеников, забыл выдохнуть – и сбился с шага.

Шаман с перекинутой через плечо спортивной сумкой шел прямо в его сторону в обществе двух крупных пацанов, похожих на Бибопа и Рокстеди из мультфильма про черепашек-ниндзя. Те что-то навяливали ему, яростно жестикулируя; Саша отрешенно кивал.

За последние месяцы Шаман неуловимо изменился, и дело было даже не в том, что его некогда аккуратная прическа под полубокс отросла и растрепалась.

В Шамане как будто выключили свет.

Пух неуверенно помахал рукой.

Бибоп и Рокстеди скользнули по нему взглядами, как по пустому месту. Шаман Пуха не увидел.

– Саш!.. – вполголоса крикнул Пух.

Шаман вскинулся, посмотрел на него – и быстро отвел взгляд.

– Слышь, Шаманенок, это че за лоходром? – гыгыкнул Бибоп; или Рокстеди.

Саша скривился, молча отмахнулся и прошел мимо Пуха, так ничего и не сказав.