Ротарь начал всерьез сомневаться в своей интуиции, которая до недавнего времени подводила его крайне редко.

Обещанного Ашотом Суреновичем педиатра мирового уровня он представлял себе строгим, серьезным кавказским мужчиной; подтянутым и немногословным. Наверняка в костюме, с дорогим черным дипломатом.

Вместо него в назначенный час назначенного дня на пороге дома на Халтуринском нарисовался пухлый рыжий дядечка в потной рубашке, с улыбкой до ушей и связкой завернутых в газету вяленых чебаков под мышкой.

– Иван Андрияшевич? Давай на «ты», брат, я не могу с этого всего официоза… Ашотик попросил как за своего, а я ж ему не могу отказать, он мне как родной, ты понимаешь? Он за кого не надо и не скажет, прям со школы такой, на принципах весь. А я, видишь, как в Ростове, так на базар сразу, чебаков беру, сулу, шамайку; у меня там свои связи, ха-ха-ха, ты ж дядю Яшу Кацапа знаешь? Нет? Так я сведу, по рыбе – центровой человек, на нем всё держится у вас тут! Из Астрахани напрямую тебе что надо сделает, икра-шмикра, стерлядь-мерлядь. Толя я, Анатолий Вениаминович по паспорту, ха-ха-ха!

Весь этот монолог мировое светило выпалило без пауз, не давая ошалевшему Ротарю вставить ни слова. Подумалось даже сначала: хрень какая-то; может, Ашот Суренович не так понял?.. не того прислал?..

Любка выглядывала из-за плеча молча, смотрела диковато, кусала губы.

– Я… Э-э-э… Вы проходите.

Доктор Толя моментально ввернулся в дом, церемонно (и несколько по-клоунски, преувеличенно) чмокнул вялую руку жены, без спроса свалил чебаков на кухонный стол и заозирался.

– А руки где моют? Я, если позволите, сразу к делу.

Не только голос, но и вся его повадка сразу изменились – как будто кто-то невидимый щелкнул выключателем.

– Вон там. А вам, не знаю, стетоскоп не нужен? – подала недовольный голос Люба. – Или перчатки, или что-то еще?

– Вас, простите, как зовут?.. Любаша? – доктор инстинктивно (а может, и нарочно) употребил именно ту форму имени, которую жена Ротаря ненавидела. – У меня есть всё, что мне необходимо для первичного осмотра пациента.

Он постучал указательным пальцем по собственному виску и добавил:

– Если мне понадобится что-то еще, я вам обязательно сообщу.

Всё это было сказано ровно, вежливо и без нажима – но так, что Ротарь сразу успокоился. Профессионала в любом деле ему было видно еще до того, как профессионал начинал работать.

Доктор Толя мыл руки долго, медленно, в несколько приемов, – во всей кухне уже запахло мылом. Сморщился при виде не очень свежего полотенца; стряхнул с пальцев капли прямо на пол, поднял глаза на хозяев.

– Так, ну где наш маленький принц? Ведите.

– Принцесса, – буркнула Люба.

Указала на дверь детской. Громко шепнула Ротарю:

– Ой, можно я не?.. Я не могу. Я не…

Тот отмахнулся, задавил злую мысль, не дал вырваться ругательству.

Ляся не спала, не возилась с игрушками. Сидела в углу своей кроватки и (как в последние несколько месяцев) отрешенно смотрела в одну точку перед собой. Ротарь начал что-то говорить, частить, объяснять, – но для доктора его больше не существовало.

– А кто тут у нас такой задумчивый? – спросил гость Лясю. – А как нас зовут?

Девочка не сдвинулась с места, не отреагировала на появление незнакомого человека.

Ротарь уже с утра понял, что у дочери один из очень плохих дней, – по итогу психовал, никуда по делам не поехал, к телефону не подходил, носился по дому кругами, как заведенный.

– Саша она, Александра. Мы Лясей зовем, – вклинился он.

В голосе Анатолия Вениаминовича впервые мелькнуло раздражение:

– Я не вас спрашивал, папаша, – сказал, не оборачиваясь.

Подошел к кроватке поближе, протянул руку как для пожатия.

Снова Лясе:

– Ну тогда я первый представлюсь. Меня дядя Толя зовут. Анатолий Вениаминович по паспорту.

Ротарь чуть не разревелся в голос, когда дочь протянула руку ладошкой кверху и гугукнула в ответ.

– Ну вот и познакомились! А сколько нам годиков?.. А теперь покажи мне, дорогая, где у нас небо, откуда солнышко светит?.. Умница! А откуда травка растет?.. А сколько у дяди Толи пальцев на руке? М-м-м… А кого мы больше любим: папу или маму? Я им не скажу!.. А давай с тобой вместе песенку споем? Какая твоя любимая? Я их все знаю!

Ротарь незаметно погрузился в этот гипнотический ритм: кивал у гостя за спиной, шевелил губами как бы за дочь, даже глаза прикрыл. Какие-то от этого всего ощущались непривычные покой, простота, нормальность. Он всегда боялся такого самоуспокоения, гнал его от себя, не позволял себе расслабиться ни на секунду, – но было что-то особенное в этом Анатолии Вениаминовиче. Надо будет как-то отблагодарить его потом, даже если ничего не… Подгон, в общем, надо будет хороший сделать. Да и Ашоту Суреновичу этому – вообще всё бесплатно по высшему разряду оформить, потому что…

В себя он пришел от легкого щелчка пахнущих цветочным мылом пальцев перед носом.

– Вань, замечтался? Мы закончили. Пойдем, обговорим, – педиатр с мировым именем снова превратился в бодрого рыжего дядечку. – Чай есть в хате? Кофе не могу у вас тут пить – после нормального, веришь, с души воротит.

– Я… А, да. – Ротарь посмотрел на Лясю, снова застывшую в своем трансе. – Чай закончился, правда. Хороший – дефицит сейчас, а плохого…

Не договорил, тряхнул головой, вывел доктора на кухню, где ждала мрачная Люба.

Доктор снова включил профессиональный режим, едва за ним закрылась дверь детской.

– Я полагаю, про синдром Дауна у ребенка вам известно и без меня – здесь ничего не поделаешь. Моторные функции в порядке, но налицо нарушения речи и, насколько я могу судить, общая задержка в развитии. По некоторым признакам видно, что текущие осложнения – не врожденные, а приобретенные. Травма или похожее на нее событие, которое привело к ухудшению ее состояния, случилось, по моим ощущениям, не так давно. Возможно, три-четыре месяца назад. И здесь у меня есть несколько вопросов к вам, граждане родители.

Жена глухо взвыла.

– Люба, выйди! – рыкнул Ротарь. – Или заткнись уже, наконец!

Анатолий Вениаминович, явно привычный к любым возможным реакциям на свои слова, продолжил без паузы:

– Ребенок подвергался какой-либо эмоциональной или физической травме?

Никуда, конечно же, не вышедшая Люба ответила сквозь всхлипывания:

– Ничего такого не было… Ляся всегда под присмотром, ничего такого…

– Вы, мамаша, не в милиции, поэтому на мой следующий вопрос прошу ответить максимально честно: вы или муж кричали на нее? Били? Запирали одну в комнате?

Сквозь возмущенный клекот жены Ротарь ответил просто:

– Никогда.

– Вижу, – легко согласился доктор Толя. – Но всё равно обязан был спросить. Вы не представляете, как родители собственным же чадам ломают психику, а потом ко мне прибегают: «Ой, что-то у нас мальчик всего боится, писается и постоянно плачет».

– Что нам делать-то? – перебил Ротарь.

– Ну, что делать… Продолжайте обеспечивать ребенку внимание, заботу и, главное, покой, – он выразительно покосился на бьющуюся в тихой истерике Любу. – Если текущее состояние будет неизменным или ухудшится в обозримом будущем, я бы рекомендовал стационар – я скажу, к кому и куда конкретно с этим обратиться.

– Я не положу ребенка в психбольницу! – закричала Люба.

Ляся за дверью захныкала.

Жена бросилась в детскую, хлопнула за собой дверью.

Зазвонил телефон. Ротарь, не глядя, схватил трубку и моментально хлопнул ее обратно на аппарат.

– А пока своди ребенка на МРТ, – закончил доктор. – Там в районной поликлинике сделают направление, я позабочусь. По результату сообщи мне, вот домашний номер.

Он вытащил из кармана ручку, заозирался в поисках бумаги и, не найдя ничего более подходящего, оторвал угол от газеты с рыбой. Быстро записал цифры.

– Межгород, ереванский номер, звонить лучше поздно вечером, – Анатолий Вениаминович снова включил Толю. – Всё, Вань, бежать надо, поезд через два часа. Давай там, Ашотику привет от меня, в этот раз, считай, и не свиделись с ним – занятые все стали, страшное дело…

Ротарь ухватил протянутую ему на прощание руку, стиснул, затряс. Вроде и благодарить было особо не за что, вроде и не сказал этот Анатолий Вениаминович ничего обнадеживающего – но ведь и страшного ничего не сказал! Дал какую-то, получается, надежду. Может, и правда со временем как-то само пройдет всё…

– Спасибо… Если я что-то могу… – голос сорвался.

– Всё-всё, давай, не раскисай. Для нее же вон постарайся, – доктор мотнул головой в сторону детской. – Для дочери, в смысле.

Помимо воли, Ротарь хмыкнул – оценил уточнение.

Толя подхватил чебаков обратно под мышку, влез в туфли и скрылся за дверью.

На улице он повел себя странно.

Легко дошагал до угла с Пушкинской, улыбаясь и щурясь на солнце. За поворотом посерьезнел, ускорился; перешел, насколько позволяла комплекция, на бег. К телефону-автомату на Буденновском, у редакции газеты «Молот», подскочил запыхавшимся, снова потным.

Огляделся по сторонам.

Закинул в автомат монетку и по памяти набрал номер.

Быстро заговорил, прикрыв трубку ладонью.