Обещанное Натаном Борисовичем Худородовым «по-плохому» никак не наступало, и Пух предпочел об этой реплике забыть. Он давно уже сообразил, что отец с прошлой осени не говорит того, что думает, и не делает того, о чем говорит. А может, так было всегда, – просто институтская дисциплина, общая предсказуемость академической карьеры и ровная жизнь их семьи удерживали Натана Борисовича в рамках, из которых он теперь окончательно выломился.

Аркаша продолжил свою дневниковую мысль: «Кому-то повезло жить в эпоху Великих географических открытий. Кому-то повезет жить в эпоху покорения космических просторов. А я живу во время…».

Остановился.

Он и сам не понимал, в какую эпоху живет. Очевидно было, что раньше всё было лучше. И потом, в будущем, всё тоже будет прекрасно: Аркаша читал много фантастики – и давно примерял на свое собственное будущее тамошние идеи. Про космос дело было практически решенное; к машине времени, правда, оставалось много вопросов; но уж насчет летающих автомобилей, лекарства от всех болезней и повальной роботизации сомневаться не приходилось: всё это уже маячило на горизонте. Горизонт, правда, как ему и положено, всё время удалялся.

Пока получалось, что Аркаша живет в эпоху бесконечной Взрослой Хренотени.

Пух исправил последнюю фразу в дневнике на «сложное время», зачеркнул, еще раз исправил на «непростое», полюбовался на результат: получилось глубокомысленно, не по годам основательно.

Следующая мысль всю эту основательность сразу разрушила, но Пух не дал ей вырваться на свободу и захлопнул общую тетрадь.

А подумал он о том, что современникам великих мореплавателей жилось, на самом-то деле, отвратительно (еще бы: без «сникерсов», газированной воды в бутылках и горячей воды в кране! И без крана, в сущности, тоже). Да и при роботизации с освоением дальнего космоса явно не обойдется без каких-нибудь жизненных тягот: вон, даже в «Гостье из будущего» орудуют космические пираты; что уж говорить о будущем, которое показывают в «Терминаторе–2».

Тут Аркашино настроение испортилось окончательно.

Он в очередной раз был дома один. Уроки закончились еще до обеда, потому что с физкультуры всех отпустили.

Мама пропадала на работе так подолгу, что у них с Аркашей почти перестали совпадать жизненные ритмы: виделись они только за завтраком, и то не каждый день; когда мама возвращалась вечером, Пух обычно уже спал. Выходных у нее становилось всё меньше, плюс пару дней назад Аркаше и Натану Борисовичу было сказано, чтобы на майские праздники они развлекались самостоятельно: дела у «СБД» мощно шли в гору, а бюджетное планирование пребывало, по выражению Софьи Николаевны, в зачаточном состоянии.

Отец тоже стал где-то подолгу пропадать. Следы его присутствия и жизнедеятельности в квартире наблюдались повсюду: порванные и мятые, как в клетке у хомяка, газеты; испещренные мелким почерком блокнотные обрывки; мятые конверты. Сам же Натан Борисович появлялся дома под вечер, мрачный и неразговорчивый (что Аркашу вполне устраивало).

Пуха вдруг осенило: исполнилась его многолетняя мечта. Чтобы от него все отстали. Чтобы не было уроков игры на ненавистном фортепиано. Чтобы мама не зудела про домашку, а папа… Хотя, честно говоря, к папе у него до прошлой осени не было никаких претензий.

Аркаша опустился на диван в гостиной и потер кулаками предательски защипавшие глаза. Подумал: интересно, это со всеми желаниями так? Исполняются только тогда, когда уже не надо, и делают всё еще хуже, чем было раньше?.. Лучше уж вообще тогда ничего не желать и ни о чем не мечтать!

Он увидел себя со стороны: один, никому не нужный, в пустой и практически чужой квартире, без друзей, без родите…

– Ты чего расселся тут? – злобно спросил нарисовавшийся в дверном проеме Натан Борисович, возвращение которого домой Пух как-то упустил. – Все уроки сделал уже? Так я тебе найду занятие. Дома свинарник, в холодильнике пусто, обувь по всей прихожей разбросана. Мусор иди вынеси, в конце-то концов!

Аркаша закрыл глаза и выдохнул сквозь стиснутые зубы.