Грузить сраные консервы Шаман ходил уже даже не из-за денег (каких?.. для чего?.. он уже почти забыл, зачем всё это затеял), а чтобы сохранить ощущение предсказуемости собственной жизни.

На школу он забил: всё равно поставят там в конце все, какие надо, оценки; а не поставят – так и хер на них. Кроме того, до майских праздников оставалось всего несколько дней, и никто уже ничего не делал; даже в старой, нормальной, школе учителя к этой неделе начинали массово исчезать на подозрительно синхронные «больничные».

Тренироваться он больше не мог себя заставить – не из-за вартановского нокаута как такового, а из-за навалившегося после него ощущения беспомощности. Перестал верить, что его тело способно двигаться нужным образом и с нужной скоростью. Перестал себя узнавать.

Саша догадывался, что дело ни в каком не в теле, а в голове. Это и в боксе, и во всей остальной жизни всегда было именно так.

Вспомнилось: еще давно, в Новошахтинске, когда он был совсем малы́м, у них на участке завелся кот. Темно-серого цвета, игручий, веселый. Не собственный кот Шамановых, а просто приблудная зверушка. Маленький Санек выносил ему в блюдце молоко; даже Леха (уже тогда противный и скорый на оплеуху) кошака полюбил и велел называть его почему-то Михаилом. Именно так – полным именем. Коту шло.

Одним утром Саша увидел, как Михаил закусился во дворе с другим уличным котом, реальным бандитом: уши рваные, полхвоста нет, глаза лютые, как у тигра. Как это заведено у кошаков, Михаил с соперником начали распушаться, выдрючиваться друг перед другом и дикими голосами орать. Санек это дело увидел из окна кухни; пока бросал вилку с недоеденной яичницей, пока бежал к двери, пока влезал в уличные говнодавы (дело было зимой), – коты сцепились; не успел разнять.

Михаил получил тогда знатных кошачьих пиздюлей – и надолго куда-то исчез. Саша увидел его сильно позже, через месяц или два: осунувшегося, с грязной шерстью, но вроде без видимых ран. Обрадовался, позвал:

– Михаил! Кс-кс-кс! Мишаня!..

Зверь тускло посмотрел на своего бывшего друга – и скрылся в грядках. Больше Шамановы его не видели.

Вот именно Михаилом себя Саша сейчас и ощущал.

– Хули ты там задумался, пионер? – вякнул кто-то из грузчиков.

В последнее время они подгоняли Шамана без былого задора, чисто по привычке, – сидели на своих ящиках, сдвинув головы, что-то оживленно обсуждали сиплым шепотом.

Саша оттащил последнюю на сегодня паллету кабачковой икры, которой он теперь люто вонял; странно, что дома никто ничего по этому поводу не сказал; только Берта стала при встрече вопросительно его обнюхивать и потом смешно чихать, тряся брылями и ушами.

Он посмотрел в ультрамариновое небо – и впервые понял, почему все заводские кузьмичи курят. Хотелось поставить какую-то осязаемую точку в этом ослином бессмысленном труде, вознаградить себя за убитые часы и заодно повысить шансы на раннюю и хуевую смерть.

Шаман вздохнул, забрал деньги, переоделся и вышел из «Смычки». Он не имел никакого представления о времени: что-то там вторая половина дня, часа два-три?.. Ослепительное южное без пяти минут лето сияло, пахло свежестью, тихо перебирало листьями деревьев. Домой не хотелось; собаке гулять вроде как было еще рановато. Раньше Шаман пошел бы в парк Горького, но встреча с ебанутой бабкой и ее пластмассовым «унучком» так противно зудела в памяти, что знакомых аллей Саша избегал уже несколько недель как. Двинул к Пушкинской, а по ней – в сторону Драмтеатра, известного в городе как Трактор. По правде говоря, здание больше напоминало танк, чем трактор: мощные, выдающиеся вперед застекленные «гусеницы» и огромная бетонная башка между ними. Шаман об этом несоответствии никогда не задумывался. Ему просто хотелось быть одновременно среди людей и там, где шанс встретить знакомых был минимальным. Окрестности драматического трактора-танка для этого подходили.

Он брел по длиннющей Пушкинской, глядя в никуда перед собой. Около университетских корпусов РГУ гоготали студенты; дальше, уже в районе перекрестка с Крепостным, верещали дети, пестрели платки бабок на скамейках.

Вопли долбили по ушам, Шаман скривился и ускорился – так, что не заметил, как проскочил парк Октябрьской революции и вырвался на Театральную площадь. Ощущения времени по-прежнему не было; от мысли о пути домой Сашу косоёбило.

Перешел было на сторону парка Вити Черевичкина, но там происходил какой-то неясный мусорской движ: скопившиеся у входа машины с мигалками и без, перегороженный вход, суетящиеся люди с погонами и без погонов (но было понятно, что всё равно с погонами). Никаких косяков за Шаманом не было, но на всякий случай он проскочил быстрым шагом и этот участок Садовой.

Не заметил, как дошел до памятника Карлу Марксу, – почти до самой, то есть, Нахичевани. Осознал, что устали ноги, ноет спина, хочется есть, а в рот будто насыпали горсть серого песка из Гребного канала, – и злобно подумал: «Сука, как старый дед». Завертел головой в поисках нужной автобусной остановки: дело ощутимо начинало идти к вечеру; брат по-любому снова забыл накормить собаку, а мама…

До остановки он так и не дошел: остановился на полушаге у ворот Нахичеванского рынка, как ударенный.

Саша был пацаном наблюдательным. Он давно, уже с год-полтора как, обратил внимание: раньше нищие обитали только у кладбищ в праздничные дни, у церквей в другие праздничные дни и на Центральном рынке почти всегда (брат наставительно фыркал в том смысле, что это всё цыганская мафия и наводка для карманников, но Саше нищих всё равно было жалко). Сейчас же подаяние просили везде, повсеместно, без оглядки на календарь; и делали это, по наблюдениям Шамана, теперь уже совсем другие люди – на них не было лохмотьев, они не причитали рифмованными присказками, не совали прохожим в лица культи. С протянутыми руками на людных перекрестках и в парках стояли прилично одетые пенсионеры, зашуганного вида грязные девочки-подростки, мужчины средних лет в одежде как с чужого плеча, неопределенного возраста остролицые женщины в платочках на головах…

…С протянутой рукой у ворот Нахичеванского рынка стояла их с Лехой мама.

В аккуратно завязанном под подбородком светлом платочке.

Глядящая себе под ноги.

С висящей на шее картонной табличкой: «На лечение».

Cаша не осознал, как оказался рядом с матерью, как отшвырнул в сторону мерзотную картонку, как затолкал маму в маршрутку. Не помнил, что у нее спрашивал.

Очень хорошо запомнил только ее растерянный ответ:

– Меня Алеша попросил денег достать. Сказал, что очень важно и очень срочно – вопрос жизни и смерти. А я ж откуда возьму?.. Я не работаю, занять – не у кого…

Шаман не бесился, не истерил, не ощущал в себе никакого демонического присутствия, когда решил: «Леху – убью».