Олейников и Ишханов отнеслись к появлению двери по-разному.

Ишханов был уверен, что это чья-нибудь идиотская шутка, о которой надо рассказать директору интерната – и пусть взрослые разбираются.

Олейников, впервые услышав об этом, заорал:

– Т-ты дебил совсем?! Это мы ее нашли, она теперь – наша!

– Нахера она нам сдалась? Дверь же просто. Хоть и странная.

Накануне они ее обошли вокруг: оказалось, что с обратной стороны дверь точно такая же, с круглой ручкой и табличкой «Не входить!». Открывать пока не пытались – инстинкт самосохранения у интернатских был развит очень сильно. Сначала надо было понять, как да что.

Сидели в штабе прямо на первой робкой траве, распинав по сторонам мусор. Спорили.

– И что, она тут неделю стоит, и никто, кроме нас, не увидел? – спрашивал Ишханов. – Сто раз бы уже спиздили или разломали, на костер пустили.

– Я тебе говорю, она наша! П-просто наша, и всё!

– Хуйня какая-то. Наша, ваша… Давай Петренко покажем?

– Да ты охерел? – снова взвился Олейников; он в последние дни стал взвинченный, психованный. – Обойдется! Т-толку от него всё равно нихера не б-будет: бэ да мэ. П-пусть там это, деревяшки свои сраные строгает.

Для убедительности он плюнул себе под ноги.

Новенький действительно почти перестал общаться с друзьями. Он отходил от фрезерного станка, только чтобы бездумно посидеть на уроках, поесть и поспать. Птички получались всё лучше, но он уже знал, что внутри каждого деревянного обрубка живет бесконечное многообразие зверей, птиц, рыб, форм, – и всё это он хотел выпустить из дерева на волю. Приступы беспричинного страха больше не повторялись, зато ровный, фоновый ужас поселился где-то глубоко внутри него. Ворочался, гнездился. Умолкал только тогда, когда дерево в руках Степы открывало свое истинное предназначение.

– Я, короче, не знаю, – Ишханов встал и отряхнул штаны. – М-может, это вообще инопланетяне поставили.

Он поднял камешек и вполсилы пульнул его в дверь. Тот стукнулся и отлетел в сторону самым обычным, земным образом.

Олейников вскочил.

– Сука, ты чо творишь?! Т-только кинь еще что-нибудь в нее, я тебе… Я тебе… Руки-ноги п-переломаю!

Ишханов молча покрутил пальцем у виска, развернулся и пошел в сторону интерната.

Вскоре рядом запыхтел догоняющий Олейников.

– Слушай, ты это, извиняй. Нашло что-то. Хер с ней, правда, с дверью этой. Стоит – и стоит, не нашего ума дело.

Ишханов для виду еще подулся, но скоро молча хлопнул друга по плечу – в том смысле, что извинения приняты.

Этой ночью Олейников снова спал спокойно, без слез.

Ему опять снился теплый свет, пробивающийся из-под невозможной двери.