Вспыльчивость Ротарь в людях не любил: по его опыту, с тем, кто не умеет себя контролировать, никакого дела в конечном итоге не будет. Молдаван (так его называли околомусорские и околобандитские клиенты по окнам) со всеми находил общий язык и как-то органически, инстинктивно умел к себе располагать.
Ругать себя он тоже не любил: дело это бесперспективное, только еще глубже закопаешься. Но сейчас – ругал.
Зря сорвался на ровном месте; зря довел себя до такого состояния; зря обгавкал бедного инженера. С концами увольнять Сухомлина Ротарь, конечно, не собирался (да и не смог бы – партнеры, как-никак), но делать первый шаг к примирению тоже не планировал, – какого хера?! Думает пусть, прежде чем рот открывать. Это полезный, вообще-то, по жизни навык. Дебил, блять, выдумал себе проблемы!..
Ротарь осознал, что снова себя накручивает, и выдохнул: по-настоящему, с силой, сквозь зубы.
Стресс он снимал как привык – работой. Заказов было дохрена, потенциальных заказчиков – еще больше; Ротарь кружил по городу и ближней области на старом «каблуке» «Иж–2715», закидывал готовые комплекты, жал нужные руки, подписывал нужные бумажки, откидывал нужные объемы в производство, – и старался не думать о том, что без новых патентов, без внедрения технических усовершенствований, (без Сухомлина) он вот этой беспонтовой дрочнёй и будет заниматься до пенсии.
Или, что при нынешних раскладах было более вероятно, до первого серьезного инфаркта.
– Братан, а чего тяжелые такие? – как-то спросил его заказчик в Сальске. – Сейчас в Москве, базарят, в два раза легче делают.
Ротарь еле сдержался, чтобы не сказать: нахера тебе в твоем блядюшнике легкие окна?! Здание, в котором происходил ремонт, явно должно было стать рестораном с элементами казино и борделя: фасад уже красили паскудным золотом, характерным для таких заведений.
Вместо дерзости хохотнул, хлопнул собеседника по плечу:
– Да в Москве говна тебе, братух, в керамопластик намешают такого, что рама с полплевка поломается. И в три конца еще по баблу навалят, они ж там нас всех за колхозников держат!
– Пидоры они там все в Москве, – предсказуемо ответил тогда заказчик, и отвлекся на какую-то другую бордельную проблему.
Ротарь знал, что таких вопросов будет всё больше, и отделаться от них домашними заготовками будет всё сложнее: люди отстраивались, начинали разрешать себе думать не на неделю, а на год-два вперед; хотели большего и лучшего за свои деньги. Скоро на одной харизме и вась-вась выезжать уже не получится.
Именно поэтому он сейчас и ехал на предварительную встречу с завхозом здания администрации области: это был не сальский стрипушник, а в потенциале большой и жирный клиент.
Машину Ротарь бросил далеко, аж на улице Суворова; надо было прогуляться, очистить голову. Завхоз этот был такой важной птицей, что его контакт далеко не с первого раза удалось пробить только через знакомых дальних знакомых, – и потом за свои деньги укатывать всех этих малоприятных людей в «Петровском причале» в счет будущих потенциальных прибылей.
Встречу назначали тоже долго и мутно: Ашот Суренович был то в отпуске, то в командировке, то еще хер знает где, – и это несмотря на все положенные имена, фамилии и прочие заклинания, которые проситель озвучивал по телефону его секретарше. Ротарь даже оставил свой домашний номер, чего обычно не делал, – не ждал, на самом деле, что ему перезвонят. И вообще, по правде говоря, всё меньше верил в эту затею: скорее всего, знакомые знакомых просто развели Молдавана на побухать, а вопрос решить даже не попытались (если вообще могли).
Но тут, буквально вчера, домашний телефон зазвонил – в полдевятого вечера; не то чтобы в разумное время, но и не неприлично поздно. Профессионально бодрый женский голос сказал:
– Иван Андрияшевич, вас ожидают у Ашота Суреновича. Завтра, 24 апреля, 13:00.
Сразу было понятно, что звонят из серьезного учреждения: ни «здрасьте-до свидания» (много вас таких), ни «удобно ли говорить» (куда ты денешься), ни адреса (проситель должен знать наизусть), ни единой вопросительной нотки (опять же, куда ты денешься).
Даже с учетом прогулки Ротарь пришел к обладминистрации почти за полчаса до назначенного времени; одернул себя – не мальчик, чтобы в людской сидеть, глазами хлопать. Перешел Большую Садовую (которую по привычке всё еще называл улицей Энгельса), присел в парке у памятника Первоконникам на скамейку, прокрутил еще раз мысленно возможные сценарии разговора.
Беседа явно так или иначе пойдет об откатах – вопрос только, в каком размере. В случаях таких больших заказов брали, вроде, десять-пятнадцать процентов; на это Ротарь пошел был без вопросов. Но это с проверенных, давних партнеров, – а если ему, человеку с улицы, зарядят больше? Маржинальность у «Окон-Дон» была процентов двадцать; делать большие объемы себе в убыток на перспективу (а завхоз явно будет продвигать такую тему) Ротарь не столько не хотел, сколько не мог себе позволить. Проебешься полгода в ноль, просядешь по остальным клиентам, тут-то тебя и сожрут – не москвичи, так кто половчее из местных.
Он в деталях представил себе незнакомого Ашота Суреновича: лет под полтос, пузатый, с лоснящейся мордой, в кожане, несмотря на уже почти летнее тепло. Сто пудов наблатыканный, дерзкий с охуевшим коммерсом; с таким не прокатят приколы про пидоров-москвичей. Ротарь ругал себя за то, что со всей последней суетой (и с постоянным, давящим беспокойством о Лясе) не выработал заранее линию поведения, не навел про этого Суреновича справки, не подготовился получше…
Чуть не пропустил за этими мыслями назначенное время, – молодец, конечно, был бы, если бы опоздал!
В час дня выяснилось, что: во-первых, завхоз сидел не в какой-нибудь там подвальной подсобке на задах монументального здания областной администрации, а в большом светлом кабинете с окнами на Ворошиловский. Во-вторых, Ашот Суренович был худой, подтянутый, плюс-минус одного с Ротарем возраста, и носил не кожан, а светло-голубую отглаженную рубашку с короткими рукавами. В-третьих, разговаривал он – гладко и официально, как будто читал заранее написанную помощниками речь.
– Прошу извинить, Иван Андрияшевич, я долгое время был недоступен, очень много работы сейчас. Присаживайтесь.
Ротарь к такому повороту событий готов не был – и опустился на гостевой стул неловко, на полжопы; как школьник, вызванный завучем по воспитательной работе. С неудовольствием услышал свой голос – высокий, противный:
– Я как бы извиняюсь, мне общие знакомые сказали, что с вами можно обсудить, так сказать, вопросы, связанные с параметрами реконструкции оконных, как говорится, элементов фасада…
Ашот Суренович слушал, не перебивая, не меняя выражения лица и глядя Ротарю прямо в глаза.
– Я вот принес примерный просчет, но это, как вы понимаете, прикидочные цифры, по любому моменту мы готовы обсуждать отдельно, чтобы достичь, так сказать, взаимовыгодных договоренностей…
Уже к этому моменту понял: нет, всё. Не будет у него никакого контракта с обладминистрацией. Таких кустарей-одиночек, как он, этот Ашот Суренович явно грыз и выплевывал по десять в месяц. Странно даже, что вообще согласился разговаривать, – обоим уже понятно, что только время тратят.
Завхоз вдруг заговорил:
– Отзывы о вас и вашей компании, Иван Андрияшевич, крайне положительные. Я бы хотел начать с пробного остекления первого этажа во внутреннем дворе, по итогу которого мы примем решение о формате и объеме дальнейшего сотрудничества.
Ротарь захлопал глазами, как дурак. Выдавил из себя:
– А по условиям…
Ашот Суренович впервые за весь разговор перебил:
– Мои люди сравнили варианты по рынку, ваши цены – вполне конкурентные. На первом этапе работаем по базовому прайс-листу. Далее, в зависимости от сроков и качества выполненных вашей фирмой работ, возможен пересмотр условий оплаты в сторону увеличения, но гарантировать пока я ничего не могу. Договорились?
Ротарь, так до конца и не верящий услышанному, резко переключился с просительного блеяния в свой обычный, босяцко-панибратский деловой режим:
– Вы мне тогда дайте кого-то из своих, я с пацанами свяжу. Они завтра же буквально подъедут, всё промеряют, всё сделают как в лучших домах Лондо́на и Парижа, ха-ха!
Ашот Суренович на дурацкую шутку не отреагировал, взял из специальной подставки на столе чистый лист бумаги, ровно написал на нем имя, фамилию и телефон, сложил вдвое и подвинул в сторону посетителя.
– Это мой заместитель, сотовый номер. Пусть там скажут, когда будут звонить, что глобально по окнам вопрос с Ашотом Суреновичем решен.
Но и на этом чудеса не закончились. Когда Ротарь уже встал, обеими руками пожал одну руку завхоза, шутканул еще одну прощальную шутку (Суренович снова сделал вид, что ее не услышал) и повернулся к двери, ему в спину прозвучал тихий голос хозяина кабинета.
– Иван Андрияшевич, я прошу прощения, если лезу не в свое дело…
Ротарь замер, боясь обернуться. Завхоз продолжал:
– По имеющейся у меня информации, у вас сложилась непростая ситуация в семье. Если позволите, я представлю вас одному из лучших педиатров бывшего СССР, светилу мирового уровня. Он мой близкий друг, работает в Ереване, но на следующей неделе приедет погостить сюда, в Ростов.
Ротарь понял, что сейчас заплачет. Взял себя в руки, сильно укусил изнутри за щеку, скривился от боли; наконец, повернулся: Ашот Суренович протягивал ему второй сложенный вдвое лист бумаги – гораздо более важный и ценный, чем первый.
– Я просто даже не знаю, как вас благодарить, – сказал Ротарь срывающимся голосом, пряча бумагу во внутренний карман куртки. – Хотите, я вам бесплатно все окна во всём здании захерачу?
Завхоз ровно, уголками рта, улыбнулся.
Ротарь всё не мог успокоиться, захлебывался словами:
– Я просто, честно, ну, не думал, что так бывает. Думал, вы тут все…
Осекся.
Ашот Суренович закончил его мысль:
– …говно конченое?
Ротарь замешкался, но в итоге неуверенно кивнул.
– А вот, как видите, не все, – сказал завхоз. – Всё, прошу извинить, у меня следующая встреча.
Ротарь не помнил, как вышел из здания обладминистрации, как дошел до брошенной за три квартала машины, как доехал домой.
Он впервые за (сколько? годы? всю жизнь?) очень долгое время по-настоящему верил, что теперь всё будет хорошо.