Алена решила срезать через парк Вити Черевичкина: от Драмтеатра, где она работала костюмером, до Нольной линии, где жила подруга, идти-то было три квартала. Но у подруги случилось трагическое расставание с хахалем, а Алена задержалась на затянувшемся сборе труппы, – и каждая минута была на счету.

Уже стемнело, но парк был совсем не страшным: пахло сиренью, на лавочках гоготали студенты с пакетами пива (баллоны были дефицитом – и в наливайках держали стопки прозрачных целлофановых кульков, в которых и продавали на вынос), тепло светили фонари (через один побитые, но хоть так).

Алена улыбнулась сама себе. Предстоящий вечер она могла бы расписать по минутам, как театральную постановку: первые полчаса подруга будет громко рыдать; еще минут двадцать – разнообразно посылать очередного неудавшегося жениха по неприличным адресам; к началу второго часа от вина они перейдут к дедовскому самогону, который трогать вообще-то нельзя, но по такому случаю…

– Я прошу прощения, вы не могли бы мне помочь?

Алена вскинулась, инстинктивно прижала к груди сумочку, но сразу выдохнула.

Старик в пальто стоял посреди ярко освещенной аллеи, держа в руке собачий поводок. Расстегнутый ошейник беспомощно распластался на земле.

– Мне очень неудобно просить, но, видите ли, собака убежала. Я зову-зову, а она никак. Лайма! Лайма!

Вместо Лаймы на параллельной аллее заржали студенты, что Алену окончательно успокоило.

– А большая собака? – спросила она.

Манаться по кушерям в поисках какой-нибудь овчарки или добермана не хотелось: тяпнет еще вдруг. Да и время как бы уже…

– Да нет, такая вот, – дед показал руками полметра, от чего ошейник грустно звякнул по асфальту. – Супругу покойную слушала, а меня совсем не воспринимает.

Алене стало окончательно стыдно. Ладно, подождет подруга еще пять минут.

– Туда побежала? – спросила она, уже углубляясь в растущие по левую руку кусты: больше собаченции деться было некуда.

Дед не ответил.

Никакой собаки в кушерях видно не было.

Алена уже злилась на себя за излишнюю податливость – возись тут в потемках с этой шавкой, не уйдешь же теперь просто так.

– Я говорю, туда побе…

Петля из поводка сомкнулась на ее горле с такой нечеловеческой силой, что у Алены потемнело в глазах.

Нож вонзался в спину, в бока, в шею, в щёки.

Она умерла еще до того, как успела захрипеть.

У того, что больше не было Тельманом Денисовичем, не сбилось дыхание и не изменилось нейтральное выражение лица.