Крюгеру и раньше-то не было особо интересно проводить время в подвале: он ходил туда из протеста (сам не понимая, против чего) и из ненависти (сам не понимая, к кому). Но в последнее время находиться там стало совсем тошно.
– А она, понял, говорит: «Меня мамка готовить не учила», – буровил Дыня, отхлебывая джин-тоник из мутной полуторалитровой бутылки. – А я такой: «В каску брать она тебя тоже не учила, но ты ж, по ходу, умеешь!».
Присутствующие зашлись воем. Смеялись те, кто слышал эту шутку несколько раз и от разных людей; смеялись даже те, кому было не смешно; смеялся и Крюгер, которому больше всего хотелось сейчас выплыть из розовой ваты и увидеть вокруг себя покалеченных, скулящих, давящихся кровью стачкинских гопников.
Скрипнула входная дверь, и на пороге нарисовался Миха Акула.
Подвал еще пульсировал гнусным весельем, Дыня досасывал с горла остатки синьки, кто-то в полутьме начал рассказывать очередную приколюху, – но атмосфера неуловимо изменилась.
Акула с неприязнью осмотрел присутствующих и кивнул Крюгеру, отзывая его наружу, в темный подземный коридор. Там по-взрослому, с силой поздоровался за руку, неуютно близко придвинул лицо к старающемуся не скривиться Вите и сказал:
– При этих не кайф по-нормальному общаться. Щеглы, блять, недоделанные. Че ты там, собрал со своих сегодня?
Повисла неприятная пауза.
Дело было в том, что Крюгер по-прежнему ненавидел принимать у отца подачки (однако не перестал), но в последнее время передумал сливать их на Акулу и всю прочую подвальную нечисть. Покупать всякую ненужную дрянь тоже больше не хотелось, но Витя решил, во-первых, сходить на книжный рынок у бассейна «Волна» и посмотреть там что-нибудь по физике за пределами школьной программы, а во-вторых… Ну, мало ли. Вдруг когда-нибудь он снова будет идти с Олей из школы, а она в тот день не успеет пообедать. Или, например, захочет в парк, покататься на аттракционах. Или вдруг у нее скоро день рождения; надо будет, кстати, как-нибудь аккуратно выяснить, когда он.
– Крюгер, ты че? – голос Акулы вернул его в сырую подвальную реальность. – Але-мале?
Для убедительности он пощелкал перед Витиным лицом пальцами.
– Я, это, – вскинулся Витя, – там у лоха, короче, несрост. На этой неделе никак не получается. Он потом, понял, принесет. Там какие-то у него, ну… неприятности.
Он вдруг услышал себя со стороны: глупые, чертячьи слова; неуверенный лепет. Покраснел лютым, малиновым румянцем – неразличимым, к счастью, в подвальном мраке.
Исходить на говно Акула, вопреки ожиданиям, не стал. Вместо этого он сочувственно сказал:
– А, да? Ну надо же, какое ебаное неудобство. Так ты, Витюша, уж реши этот вопрос как-нибудь. Объясни васе, что это проблемы не твои, а его. Понял?
Вопреки себе, Крюгер мрачно кивнул.
Акуле этого было недостаточно.
– Понял – так повтори.
Витя больше всего хотел сейчас погрузиться в ярость – не принесенную демоном, а свою собственную, за которую его и приняли на подвале как своего. Кинуться на эту недоделанную акулу, месить как и чем попало, невзирая на последствия.
– Это не мои проблемы, а его, – услышал свой безжизненный голос.
– Садись, пять, – гыгыкнул собеседник. – Всё, разбег.
Акула сунулся было обратно в подвал, но на пороге обернулся, словно что-то вспомнил.
– Только это, Витяй, – теперь Акула говорил громко. – Еще раз такая хуйня случится, спрос будет с тебя, как с понимающего.
Витя, уже успевший собрать немного самообладания, гавкнул:
– И че ты сделаешь?!
Акула как будто ждал этого вопроса.
– На счетчик тебя сначала выставлю. Будешь мне из дома приносить там, не знаю, что у вас есть, – цацки мамкины, мафон; сам разберешься.
Крюгер с облечением почувствовал возвращение ярости. Уже сжались кулаки, уже напряглись все мышцы, уже зашумел в ушах бешеный гул крови, уже…
– А если не донесешь, съебешься, стуканешь кому-нибудь или выебываться начнешь не по делу, – спокойно и громко перечислял Акула, – то бабу твою на круга́ запустим. Олька ж зовут, да? Хотя похуй, как ее зовут, нам детей-то не крестить с ней, да, пацаны?
Из подвальных недр заухало, загоготало, завыло.
Витя словно на полном ходу врезался в бетонную стену.
Дальше мелькало: вот он выбирается из подвала в теплый апрель. Вот идет куда-то, не разбирая дороги: по кустам, через детскую площадку, сквозь никак не желающую высыхать лужу. Вот садится на скамейку. Вот встает, бьет ногой по стволу березы, снова бьет, снова, снова и снова.
Крюгер пришел в себя, сидя на ступеньках у подъезда – грязный, в царапинах, с ноющей голенью и разодранной штаниной. Рефлекторно дернул руку, чтобы выдрать клок волос, – но только прошуршал ладонью по отросшей на лысине щетине.
Думал: надо отдать им всё, что скопил, тогда отстанут и забудут. Нет, знал: не отстанут, не забудут, потребуют еще и еще. Или просто взять кирпич, проломить Акуле жбан, а дальше будь, что будет? Еще неделю назад он ровно так бы и поступил, но сейчас понимал, что Оля…
Крюгер со всей силы врезал кулаком по бетонной ступеньке, даже не поморщившись от всполоха боли. Далась она ему вообще, Оля эта! Они и разговаривали-то полтора раза в жизни!..
Или, может, найти Шамана, пусть он поможет прижать к ногтю всех этих подземных жителей? Да где и как его теперь найдешь!
Кроме того, Витя понимал: во весь нынешний блудняк он втравил себя сам. А значит, и выбираться из него тоже нужно самостоятельно.
Прогнал от себя мысль о розовой вате – хватит уже, сказки кончились. Никакой танаисский демон больше не поможет.
Витя вдруг понял, что, во-первых, ему себя очень жалко. А во-вторых, что он ничего с утра не ел.
Выпрямился, даже не попытавшись отряхнуться от ступенечной грязюки. Нажал положенные кнопки домофона, поднялся на лифте, звякнул ключами у двери. Замешкался.
Замок был открыт.
Крюгер точно помнил, что утром перед школой квартиру запирал, – он всегда так делал, на автомате, с самого раннего малолетства, когда родители были на работах, а он шароебился по окрестным дворам с ключом, повязанным на шею на длинной плоской резинке.
Отцу с работы было возвращаться рано, особенно с учетом того, что Витя сидел под подъездом последние сколько – двадцать, сорок минут? час? – короче, не разминулись бы.
Витя аккуратно, стараясь не шуметь, зашел в квартиру и огляделся.
Папа, в одиночестве сидевший на кухне перед бутылкой водки «Absolut», даже не вскинулся от грохота выроненных Витей ключей.