Пух встретил отца на выходе из подъезда – и одновременно напрягся и обрадовался. Напрягся, потому что его немного мучила совесть по поводу выкинутых писем; Аркаша в последние дни даже стал наведываться на помойку и проверять, не валяется ли вокруг какой-нибудь предательский конверт. Обрадовался – понятно почему: это же сейчас будут спокойствие, тишина, книга, дневник! А дурацких поручений, бубнежа и завываний о судьбах родины, наоборот, не будет!

Он открыл было рот, чтобы поздороваться, – но Натан Борисович протиснулся мимо, словно не узнав родного сына. Это у него был новый прикол: всем своим видом показывать полное мысленное погружение в куда более важные материи, чем общение с ближайшими родственниками. Маму это нечеловечески бесило – но, как догадывался Аркаша, в этом и состояла суть затеи.

Пух так давно не оставался один, что поначалу растерялся от богатства открывшихся возможностей. Можно было сделать себе бутерброд с толстыми кусками колбасы и сыра! Можно было спокойно поваляться с книжкой на диване! Можно было сделать запись в дневнике, не отвлекаясь на Натана Борисовича! Можно было, в конце концов, сколько угодно сидеть в уборной!

Всё это Аркаша последовательно проделал, съел заранее купленный «сникерс», – и вдруг осознал, что ему стало адски скучно. За время, прошедшее со встречи с Шаманом у 50-й школы, он решил, что никакие друзья ему в жизни больше не понадобятся. В конце концов, кто помнит друзей знаменитых писателей, ученых и мыслителей? Да никто не помнит! Где-то они там, конечно, упоминаются в биографиях, но вскользь, как фон, – иначе биографии бы писали про них.

Походил по квартире. В очередной раз огорчился, что заняло это гораздо меньше времени, чем еще полгода назад. С нежностью вспомнил про болгарский комикс: Пух обладал прекрасной зрительной памятью и надобности в самой брошюрке давно уже не было, но всё равно. Прогнал от себя мысли о Новеньком, Шамане, Вите, розовой вате.

Пошел на кухню – там было как-то привычнее и уютнее. С неудовольствием посмотрел на печатную машинку, похожую на передовой корабль инопланетного флота вторжения; она была сдвинута на угол стола, бумаги лежали аккуратными стопками отдельно от конвертов и копирок. Пуха слегка кольнула совесть: явно же убирала мама, уставшая после своей непонятной финансовой работы. А он мог бы, между прочим, помочь! Но тут же признался себе: нет, не мог бы. Новое отцовское увлечение вызывало у Аркаши натуральное бешенство; он сам до конца не понимал, почему. Всё же, вроде, безобидно.

Вдруг Пуху пришла в голову интересная мысль. Он оглянулся на входную дверь, зачем-то выглянул в окно (там уже вовсю зеленели кусты, из-за чего в квартире Худородовых стоял вечный полумрак), задернул плотнее кухонную занавеску и взял из стопки лист копировальной бумаги. Сощурился, вглядываясь. Нет, ничего не разобрать: дряхлая копирка едва не рассы́палась у него в руках. Отложил, взял следующую. Здесь повезло больше. Посреди листа читались продавленные (отец явно со всей дури молотил по клавишам машинки) обрывки фраз: «кровавый режим Ельцина не оставляет нам, людям труда…». Хмыкнул: нашелся человек труда! Вчитался дальше: «…единственным выбором остается немедленное, решительное, недвусмысленное», дальше невнятно, «только кровь способна смыть», снова невнятно, «отчаянный призыв к единомышленникам». Нижняя половина листа была запечатана строчками жирных XXXXX; как ни вглядывался Пух, различить ему удалось только обрывок слова «мороженое». Что?.. Какое еще мороженое?!

«Оружие»?!

Он аккуратно сложил листы копирки в том порядке, в котором взял их из стопки, помыл трясущиеся руки с мылом и сделал еще один короткий круг по квартире. Всё это больше не было похоже на невинное увлечение отставного профессора: от посланий веяло стремными, нехорошими взрослыми делами. С одной стороны, это было не его, Аркашино, дело. С другой – их семья и так уже сжалась, съежилась, необратимо изменилась за последние месяцы, – а Пух перемены ненавидел, и очень не хотел, чтобы они продолжались. Пусть всё будет хотя бы так, как сейчас!

Аркаша вдруг всем нутром сразу почувствовал: всё будет гораздо, гораздо хуже. И очень скоро.

К горлу подкатил липкий комок, состоящий из докторской колбасы, пошехонского сыра и «сникерса». Пух, зажимая рот руками, кинулся в уборную. Давясь полупереваренной массой, рванул дверь, дернул вверх крышку унитаза, упал на колени и затрясся в пароксизмах рвоты.

Отец, естественно, вернулся домой как раз в момент, когда Аркашу полоскало в туалете: Пух содрогающейся спиной почувствовал, как Натан Борисович навис в дверном проеме. От мысли о том, какой нудной, многословной и предсказуемой выволочке он сейчас подвергнется, желудок снова свело спазмами.

Но нет:

– Ты даже не представляешь, сын, какому унижению я только что подвергся! – сказал Худородов-старший куда-то поверх бьющегося в судорогах Пуха. – Я отправился на почтамт и проверил ячейку до востребования, адрес которой указал в своих письмах. Догадайся, сколько откликов получил мой манифест спасения России? Назови любую цифру! Первое, что придет в голову! Вот просто угадай!

Аркаше ничего угадывать было не надо.

Он липко откашлялся, поднялся на нетвердых ногах и повернулся к отцу.

– Нисколько! – проревел Натан Борисович. – Ни одной вшивой отписки! И эти твари будут потом говорить о свободе слова!

Последнюю часть реплики он взял в издевательские фонетические кавычки; даже лицо скорчил совсем по-детски, как кривляющийся ребенок.

– Удивляются еще потом, что страна скатилась в такую беспросветную… бездну!

Хотя почти никто этому особо не удивлялся.

Пух, успевший проклясть и выброшенные конверты, и очевидно просроченный «сникерс», и всю разом Взрослую Хренотень, и свою жизнь в целом, попытался протиснуться мимо отца из уборной.

Натан Борисович схватил его за плечо, повернул к себе и неожиданно ровно сказал:

– Раз они не хотят по-хорошему – будет по-плохому.