Разбуженный бесцеремонным тычком среди ночи Ишханов зевал, ошалело моргал и не понимал, чего от него хотят, – но Олейников был неумолим: не говоря ни слова, он тащил товарища за рукав футболки во внутренний двор интерната.

Они прошли через кухню, вышли из подсобки в прохладную апрельскую ночь, обогнули длинное здание, миновали задний двор, вышли к штабу. В потемках и на ветру ива выглядела стремно: шепталась сама с собой, едва уловимо потряхивая космами.

Ишханов окончательно проснулся, выдрался из хватки Олейникова и огрызнулся:

– Что ты доебался-то, как пьяный до радио?! Что там у тебя?

Олейников молча шагнул сквозь ветви.

Делать было нечего. Ишханов отправился следом.

Собирался было сказать еще какую-нибудь гадость, развернуться и уйти обратно в спальню: в интернате он жил не первый день – и хорошо знал, что крыша у его обитателей едет по-разному и с неравной скоростью, но с одинаковой неотвратимостью.

Вдруг остановился.

Протер кулаками глаза – думал, обрывки сна еще цепляются за разум, морочат голову.

Но нет: невесть откуда взявшаяся под ветвями ивы дверь никуда не делась.

Деревянная дверь с круглой ручкой и табличкой «Не входить!».