– Я не понимаю, – злобно сказал в пространство Сергей Валентинович Сухомлин, глядя в свои бумажки.

Ротарь услышал, но не отреагировал. Стоял, осматривал белое полотно свежеотлитой рамы – и пытался ответить себе на вопрос, что конкретно он хочет там разглядеть.

Ему, в общем, делать было сегодня больше нечего: кому надо – прозвонил, кого надо – надраконил по контролю качества, кому надо – отнес тощий, но нестыдный конверт. Посидел в офисе, в очередной раз перепроверяя тысячу раз перепроверенные накладные. Во второй уже за неделю раз сменил код на сейфе – лучше перебдеть, чем потом сопли на кулак мотать. Решил съездить напоследок на производство, где и нашел погруженного в чертежи главного инженера.

(Ротарь боялся признаваться себе, что не хочет домой.)

– Почему не сходится?! – снова подал голос Сухомлин.

Раздраженно шлепнул ладонью по столу, едва не перевернув чашку с давно остывшим чаем. Вскочил. Увидел Ротаря, ойкнул, схватился за сердце.

– Иван Андрияшевич, вы чего, нельзя ж так пугать!..

Он упорно и принципиально называл старшего партнера на «вы» и по имени-отчеству; Ротарь сначала пытался отвечать тем же, но чувствовал себя при этом так напыщенно и нелепо, что быстро сдался.

– Извиняй, Серег, не хотел побеспокоить. Что там у тебя?

– Да там, – Сухомлин неопределенно махнул рукой. – Не бьется никак, не пойму. Не могу сосредоточиться. Хрень какая-то.

Снова сел, уперся взглядом в чертежи. Ротарь опустился на угол стола, посмотрел на хитросплетение линий и цифр, покрывавших ватманские листы. Мыкнул, как будто что-то понял (он не стеснялся признавать, что в ряде моментов не очень хорошо разбирается по нюансам производства – для этого и нужны партнеры). Неожиданно для себя сказал:

– Блять, давно так накатить не хотелось.

Сухомлин молча поднял в ответ глаза.

В них читалось: водка, еще водка, круговорот бездны синего безмыслия, снова водка, до упора, до предела, до беспамятства, до врачебной каталки в БСМП–2.

Сергею Валентиновичу Сухомлину очень давно так не хотелось не просто накатить, а наебениться до смерти.

– Да я не подловить или что-то там, – спохватился Ротарь. – Реально как-то… Сил нет.

Замолчали.

Сухомлин пытался вспомнить, когда и с кем в последний раз говорил по-настоящему, без алкогольной бравады (позже – алкогольного самоуничижения), страха, истерики, осторожности. По всему выходило, что безнадежно давно: родителей рано не стало, в школе было черно и мутно, институт прошел в круговороте дымных квартирных тусовок и закончился ранней женитьбой на Светке, уже на тот момент сильно беременной. Всё, что произошло после этого, Сергей Валентинович старался забыть – было не до разговоров по душам. И уж тем более он ни перед кем не открывался после того, как заново собрал свою жизнь по кускам и запер глубоко внутри всех своих демонов.

Сухомлин-старший знал: демоны всегда найдут способ выбраться наружу.

– Короче, я это, поеду, – Ротарь, которому стало неловко и даже стыдно, сполз со стола. – Ты давай тут, не сиди долго. Завтра вареный будешь, а нам дела делать.

– Иван Андрияшевич, а у вас дети есть? – спросил в спину уходящего начальника Сухомлин.

Ротарь замер, напрягся. Лясю и ее состояние он не обсуждал ни с кем, но слухи по городу, конечно, ходили: у врачей, которых Ротарь постоянно дергал по своему вопросу, не держалась в жопе вода. Но обсуждать такие вещи с сотрудниками, даже такими ценными, как Сухомлин, он совершенно точно не собирался.

Развернулся, посмотрел настороженно. Ответил вопросом на вопрос:

– А у тебя?

– Да лучше бы, блять, не было, – вдруг сказал главный инженер. – Я уже не знаю, что делать. Он, вы понимаете…

Неожиданно для себя Сухомлин вывалил всё: залет Светки; рождение дикого, как Маугли, и сразу абсолютно чужого ему сына; украденные синькой годы; скандалы; Светкино блядство на глазах у подростка; переломанные свиноподобным подполковником кости…

Ротарь, до этого слушавший без единого звука, рыкнул:

– А имя есть, кто он, что он, вояка этот? Я людям позвоню, пообщаются с ним.

– Да не надо, ну что там уже, бог ему судья. Я после этого уехал на Военвед к другу… Ну как к другу – к собутыльнику. Хотел просто бухлом убиться. Почти получилось: прихожу одним днем в себя, а я в открытом окне стою на коленях, в раму руками упираюсь. А там этаж, что ли, пятый; то есть без гарантии, что насмерть. Очухался, слез в квартиру, стою и чувствую: сердце колет и дышать нечем.

Сухомлин говорил спокойно, без надрыва. О том, как заработал тогда инфаркт, – и, как выяснилось в ЦГБ, уже не первый. Как заставил себя жить – ради сына. Как нашел себя здесь, в чертежах и вечном прохладном полумраке производственного цеха «Окна-Дон». Как выстроилась вокруг новая, вроде бы уже совсем другого качества, жизнь. Как всё было бы хорошо, если бы не сын.

– Он, вы понимаете, просто неблагодарный говнюк, – Сухомлин частил, боялся не закончить мысль. – Я всё ему дал, всё! А он как назло мне всё делает: дорогие вещи ломает, дерзит, связался с какой-то мудовой компанией. Школу прогуливает, дома срач разводит, грязный вечно, как бич. Я не знаю уже, за что мне это всё, я так не могу больше.

Увлеченный своей исповедью главный инженер не заметил, как в полумраке побелело лицо Ротаря.

– Он здоровый у тебя? – дрожащим голосом перебил Иван Андрияшевич.

– А?.. Да он лосяра вымахал, выше меня уже.

– По здоровью – здоровый? – Ротарь начал путаться в словах.

Сухомлин почувствовал перемену атмосферы, поднял глаза. Ответил осторожно:

– Ну, ветрянка там, корь, этим всем еще по малолетству переболел. А так, говорю же, лосяра винторогая. Может, в армию ему надо, чтобы там дурь выбили. Я уже не зна…

– Сука, – прошипел Ротарь.

Главный инженер непонимающе захлопал глазами.

– Сука, да как ты вообще…

От злости перехватывало горло, колотило в висках.

– Да ты как же не понимаешь, еб твою мать! – заорал Ротарь. – Ты еще на жизнь жалуешься, гондон! Здоровый взрослый ребенок у него – а он мандит здесь! А ну пошел нахуй отсюда, чтобы я не видел тебя больше!

Сухомлин криво встал со стула, сделал шаг к выходу. Неуверенно спросил:

– А что я такого?..

Дернулся от прилетевшей в плечо чашки, неуверенно покосился на потеки холодного чая на свитере, скривился от звука разбитой посуды.

– Нахуй пошел! – кричал Ротарь.

По его щекам катились слёзы.