Витя вдруг понял, что ему начали нравиться физика и Оля, – причем и то, и то случилось внезапно и сразу, как будто так было всегда.

С физикой вышло так: Крюгер продолжал ненавидеть формулы, учебник, обсыпанного перхотью учителя с немыслимым именем Полуэкт Илларионович, одноклассников, жизнь и себя. Но формулы вдруг стали складываться перед его мысленным взором в красивые, живые и осмысленные фрактальные структуры (Витя при этом не знал, что они так называются).

(А вот его отец – прекрасно знал; только не разговаривал с Витей после того случая с загубленной электробритвой.)

Крюгер стал замечать за собой, что физика живет в его голове еще долго после окончания урока: уже и Полуэкт Илларионович давно заткнулся, и дежурный по классу стер с парты все каракули, и прозвенели положенные звонки, – а Витя всё не мог отделаться от кинематики материальной точки и базовых принципов термодинамики. Он удивлялся, как не понимал всего этого раньше: физика оказалась самым логичным и интересным предметом из всего, что пытались впихнуть в его голову пара десятков учителей в двух разных школах. («Дебилы, блять», – снисходительно думал Витя.) Всю остальную чушь, особенно русский язык с литературой, можно спокойно отменить – никто и не заметит.

Этой мыслью у него хватило ума не поделиться с Олей, у которой с физикой как раз было не очень из-за, как снисходительно говорила учительница, «безнадежно гуманитарного склада ума».

Классная руководительница посадила их вместе за первую парту как бы в наказание: Вите – за то, что он дал леща однокласснику на галерке прямо посреди урока («Будущий уголовник! Как только земля носит! Милиция по тебе плачет, Сухомлин!»), а Оле – за то, что без пяти минут золотая медалистка («Ты что, самая умная, Карпенко? Больше всех надо?»).

Возненавидели они друг друга – с первой же секунды (как и было, разумеется, задумано классной руководительницей). Первые пару недель – молчали: один злобно, вторая испуганно (как тоже было задумано).

…К апрелю, когда на горизонте уже маячили летние каникулы и четвертные контрольные, Витя перестал прикрывать локтем формулы в своей тетради, на которые безнадежно гуманитарная Оля пыталась посматривать.

Оля перестала нервно дергаться каждый раз, когда Крюгер громко плюхался на соседний стул.

Витя вдруг помимо воли понял, что пылающая внутри него лютая ненависть чуть пригасает, когда Оля рядом; от соседки по парте пахло спокойствием и всем тем, чего у Вити в жизни давно (никогда?) не было.

Оля вдруг помимо воли поняла, что с неровно бритой башкой Витя выглядит намного мужественнее и взрослее, чем с кудрями (которые, по идее, девочкам должны бы нравиться).

…Крюгер и сам не осознал, как так вышло, что одним особенно теплым днем они шли из школы вместе. Сам он молчал, с удивлением прислушиваясь к тишине в своем обычно ревущем разуме. Оля, наоборот, чирикала, не умолкая ни на секунду.

– Родители хотят, чтобы я поступала в мед. Ну, то есть, это папа хочет, а мама сразу такая: «нет, только РИНХ!». Я ни туда, ни туда не хочу, потому что в меде же там надо трупы разреза́ть, а я мертвецов боюсь очень. А РИНХ скучный и там сплошная матеша, а я ненавижу матешу. Я бы на филфак, наверное, пошла, но потом что мне с филфаковским дипломом делать? В библиотеке работать? Я не хочу в библиотеке, там бабушками воняет.

Крюгер по-детски прыснул.

– Я хочу на журфак, на самом деле, – продолжала Оля, – это же сейчас самая перспективная профессия будет. Но туда конкурс – ой-ой-ой, особенно на международку. Там у них и студия есть телевизионная, представляешь? С камерами, освещением, всё по полной программе. Ой, слушай, а ты куда поступать собираешься?

Витю этот вопрос застал врасплох, потому что поступление в институт (которым, вообще-то, предстояло озаботиться уже сейчас, за год до окончания школы) казалось ему далекой и очень смутной перспективой.

– Да я там, ну, – неопределенно мыкнул Крюгер, – по ходу, на физмат.

Отругал себя за мудовые бэ-мэ. Сообразил, что впервые всерьез подумал и вслух сказал про физмат. Понял, что Оля ждет продолжения его мысли.

– Отец физик просто, ну и я, как бы, тоже по этой теме.

– А мама? – спросила Оля.

Витя заткнулся, скрипнул зубами – и снова ощутил, как внутри разгорается ярость.

– Да что мама! Неважно, мама и мама. Я сам, поняла, решаю, что мне делать и куда поступать! Какого вообще хера!

Он выплевывал слова, смотрел прямо перед собой и не обращал внимания на начавшие округляться Олины глаза.

Неизвестно, что́ Крюгер наговорил и натворил бы дальше, если бы в поле зрения не нарисовался Дыня, – он пер встречным курсом, на ходу откусывая от нарезного батона. Хотел было маякнуть Крюгеру, но увидел незнакомую девушку – и осекся. Смотрел настороженно: мало ли. На хоря не похожа… Сестра, может.

Витя рявкнул:

– Дыня, ебана, ты на подвал? Вместе прём.

Не попрощавшись, отскочил от Оли, как ошпаренный, и быстрым шагом пошел на сближение с Дыней (который ни на какой подвал вообще-то не собирался, но моментально смирился с переменой планов).

Оставшаяся в одиночестве Оля могла бы фыркнуть: мол, дебил какой-то. Могла бы догнать, дернуть за рукав, остановить. Могла бы задать себе вопрос: «Что я не так сказала-то?».

Но она прекрасно поняла, что́ не так сказала.