Аркаша совершенно забыл про анонсированный неделю назад классной руководительницей медосмотр. Осуществлял который, к тому же, не снулый школьный фельдшер, а крайне неприятная незнакомая женщина с усами.

Пух пытался было сначала сбежать (типа, у него важные внеклассные занятия; вернули), потом отбрехаться (дескать, я завтра по направлению сам в поликлинику схожу; не прокатило), но в конце концов смирился. Бледный, но гордый (так Аркаша видел себя со стороны), он повиновался приказам усатой женщины, совершал унизительные телодвижения, стягивал трусы и вертелся, как… как… как раб на невольничьем рынке, вот как!

Под конец этого издевательства усатая, записывая что-то в своих листах, снисходительно сказала себе под нос:

– Пахать на тебе надо, Худородов.

Красный, вспотевший и злющий Аркаша, засупонивавший штаны и рубашку, одновременно приободрился – и еще сильнее взбесился. Потому что, конечно, с одной стороны приятно, когда тебе впервые за черт знает сколько времени не надо передавать родителям записку с каракулями, среди которых очень хорошо читается слово «ожирение». А с другой стороны – какого вообще хрена! «Пахать!..» Он, Аркадий Натанович Худородов, будущее светило (в пока непонятно какой области) науки, не собирается губить свою блестящую карьеру, занимаясь скотским физическим тру…

– Правый рукав закатываем, – усатая словно нарочно дожидалась, пока он полностью оденется и застегнет самую последнюю крохотную пуговку на запястье.

Пух сразу сообразил, к чему это всё идет.

– А у меня противопоказания, мне нельзя, – залепетал он, – я, ну, никогда манту не делаю, потому что…

– Справка есть из поликлиники? – Мучительница, отложив свои записульки, навинчивала на шприц новую иглу.

Аркаша мыкнул – вопрос был риторическим.

– Записка есть от родителей?

– Я могу через полчаса принести, – он чуть не ляпнул правду: «написать». – Ну пожалуйста, мне правда нельзя!

Свою манту он, конечно же, в итоге всё равно получил – и теперь шел домой, злобно шипя и стараясь не чесаться под рукавом. Самое обидное, что небольшая аллергическая реакция на туберкулин у него в самом деле была, и если бы не проклятая рассеянность, то Пух пришел бы на экзекуцию с запиской от Софьи Николаевны. Да что там: еще год назад мама бы сама заявилась в школу и, несмотря на его протесты, категорически («вы слышите, ка-те-го-ри-чес-ки!») запретила бы осуществлять подкожную туберкулиновую пробу ее единственному сыну.

Что-то подсказывало Аркаше, что больше с такими выступлениями мама в школу никогда уже не придет.

Облегчение во второй раз за сегодняшний день смешалось с приступом злости.

Дома настроение не только не улучшилось, но совсем наоборот.

Еще из подъезда Пух услышал какой-то нездоровый перестук и приглушенные возгласы со словами «твари», «суки» и «покажу».

«Намочить бы эту сраную манту, – яростно подумал Аркаша, – и сдохнуть к чертовой матери!»

Несмотря на отказ супруги в финансировании его затеи, Натан Борисович добыл где-то большую красно-белую печатную машинку, стопку бумаги и несколько листов копирки. Со всем этим добром отец обосновался на кухне: в новой квартире лишь здесь имелся похожий на правду стол.

Аркаша с неудовольствием потоптался в прихожей, пытаясь сообразить, как ему теперь без геморроя поужинать, сделать домашку по ненавистной физике и почитать Роберта Шекли (дневниковая запись сегодня отменялась: есть все-таки вещи, о которых потомкам знать необязательно и даже вредно).

Успел заметить несколько деталей: копирка была его, Аркашина, – то есть папа без спроса залез в шкафчик со школьными вещами. Разбросанные по всей кухне листы оказались односторонними: Натан Борисович печатал на обороте каких-то старых маминых бумаг со столбцами цифр. Или, не без злорадства подумал Аркаша, совсем даже не старых, а свежих маминых бумаг – вот теперь-то отцу вечером точно не поздоровится!

– Сын, – сказал отставной профессор, не оборачиваясь и не прекращая молотить по клавишам. – У меня будет для тебя задание исторической важности!

Пух огромным усилием воли сказал слово «блять!» мысленно, а не вслух; притворился, что ничего не услышал, и сунулся в холодильник.

– Пап, а сыр где?

– Сыр! – демонически расхохотался Натан Борисович. – Нет, вы только послушайте его – «сыр»! Совсем скоро, сын мой, эта несчастная страна погрузится в бездну экономической катастрофы, а о сыре у нас не останется даже воспоминаний!

Аркаша прикрыл глаза, выдохнул ноздрями и собирался повторить вопрос, но по беспорядочно сваленной в раковине посуде и усеивавшим стол крошкам всё понял и так.

– Мне уроки надо делать, – буркнул вместо этого.

Отец резко, со звоном, выдрал из печатной машинки очередной лист бумаги, добавил его к лежащей на столе стопке и наконец обернулся через плечо.

Пух приготовился к очередному соло о судьбах родины.

Вместо этого Натан Борисович гадко на него посмотрел, почесал беспорядочную бороду и совсем не по-профессорски сказал:

– Бить тебя некому.

Аркаша задохнулся от бешенства и сразу же впал в некоторый ступор. Он не знал, что́ на такое отвечать, – точнее, конечно, знал, но при отце это было бы немыслимо. Или уже мыслимо?.. Не отвечать – тоже было нельзя: за последние месяцы он понял, что безропотно сносить унижения больше не будет ни от кого и никогда. С другой стороны, ну не ударил же его папа? Да еще бы он ударил!..

Пока Пух гонял в голове эту цепочку мыслей, Худородов-старший собрал свои бумажки и удалился в гостиную, где демонстративно громко завозился и чем-то загрохотал.

Пух в эти минуты ненавидел всё, начиная с отца и заканчивая своей жизнью. Он слепо заметался по кухне, сжимая кулаки. Зачем-то открыл и сразу захлопнул дверцу холодильника. Пнул мусорное ведро. Хотел стукнуть кулаком по идиотской печатной машинке, но в последний момент сдержался: выглядело устройство так основательно, что об него можно было и руку сломать.

Вдруг сообразил, что из гостиной больше не доносилось звуков лихорадочной деятельности.

Вздохнул было с облегчением, угнездился за столом, потянулся за школьной сумкой.

Осознал, что ничего сейчас не получится: ни домашку по алгебре сделать, ни почитать фантастику. В голове стояло злое жужжание, как будто там, внутри, образовалось осиное гнездо. Формулы, с которыми Аркаша и в спокойные-то дни не особо дружил, окончательно превратятся в нечитаемые древние иероглифы; предложения в книге забудутся еще до того, как он дочитает их до конца.

Пух злобно почесал манту, ойкнул – и понял: сейчас ему нужна прогулка на свежем воздухе до палатки со «сникерсами» (деньги на обеды мама продолжала давать; Пух их несколько дней с перепугу экономил, а потом вспомнил услышанное где-то залихватское выражение «помирать – так с музыкой» и благополучно все свои сбережения проел, безо всякой музыки).

Пока возился в коридоре с ботинками, вдруг устыдился неизвестно чего и заглянул в гостиную – посмотреть, что́ там, в непривычной тишине, делает отец.

Глазам Аркаши предстало одновременно дурацкое, шокирующее и жалкое зрелище.

Натан Борисович сидел на полу и тщательно сворачивал свои послания таким образом, чтобы сверху оказался напечатанный на машинке текст, а не накладные (или что там это было) строительной фирмы «СБД». Письма отец вкладывал в неизвестно где раздобытые конверты – причем не подобающие такому серьезному случаю, с какими-то котятами и цветочками. Облизывал конвертный клей языком – и тяжело, с силой запечатывал; переписывал адрес из длинного перечня (отдельно написанного им от руки на листке, подозрительно похожем на Аркашин тетрадный) и откладывал в растущую стопку слева от себя.

Но самым диким было не это.

Вокруг Натана Борисовича были разложены кляссеры: тяжелые, основательные, в красных кожаных переплетах. Своей коллекцией марок отставной профессор дорожил настолько, что даже Аркаше ее показывал – только из своих рук, аккуратно (в процессе этого сын мучительно стискивал челюсти, чтобы не зевнуть и не расстроить коллекционера своим безразличием).

Пух знал, что самые редкие и ценные экземпляры папа давно отнес в магазин «Филателия» на Пушкинской и на безымянный воскресный толчок в парке Горького, но был уверен, что и с учетом этих недостач отцовская коллекция будет последним, с чем расстанется семья Худородовых в разгар неминуемой геополитической катастрофы.

Отец вынимал марки из кляссеров – без перчаток и пинцета, просто выхватывал перемазанными копирочными чернилами пальцами, – и клеил на конверты рядом с котятами и цветочками.

Это было даже хуже, чем похудевшая на три четверти «Библиотека всемирной литературы».

И уж точно в сто тысяч раз хуже, чем прощание с ненавистным пианино.

– Пап… – выдавил из себя Пух, уже забывший недавнее кухонное унижение.

Отец подкинулся, не долизав очередной конверт.

– У тебя есть уникальный шанс, Аркадий, – провозгласил он. – Шанс войти в историю этой измученной страны – и я, как ты знаешь, не разбрасываюсь заявлениями такого рода!

Пух сразу справедливо догадался, что сейчас его напрягут делать какую-нибудь ерунду.

– Раз уж ты всё равно, как я погляжу, куда-то направился, то окажи отцу и своим будущим потомкам услугу.

Аркаша, стараясь не встречаться с отцом глазами, молча ждал.

– Поскольку я абсолютно убежден, что корреспонденцию истинных патриотов России перлюстрирует кровавый режим Ельцина, – громко, театрально шептал отец, размахивая пачкой писем, – а все почтовые ящики нашего района осквернены разного рода лишенцами, то выход у меня остается только один. Дойди, сын! Дойди до Главпочтамта и аккуратно помести мои письма в тамошний почтовый ящик! Риск, безусловно, даже в этом случае велик, но…

Натан Борисович заметил, что Пух начинает пытаться возразить, и ускорился:

– Короче говоря, Аркадий, будь любезен, сходи на почтамт. И без «но», без «сейчас не могу» и без «давай завтра!».

Аркаша, собиравшийся сказать «но я сейчас не могу, давай завтра», в очередной раз мысленно выругался.

– Здесь не всё, но дело не терпит отлагательств. Завтра еще раз сходишь. И давай поживее, пока у них рабочий день не закончился.

Папа протянул ему стопку конвертов, отвернулся и потянулся за очередной бумажкой.

Пух грустно посмотрел на котят, цветочки, криво наклеенные раритетные марки, строчки адресов и приписки беглым профессорским почерком: «Главному редактору лично в руки! Срочно! Секретно!». Сложил конверты в стопку поровнее (была у него такая привычка – чтобы всё было ровно), сунул под мышку и вышел из квартиры; по апрельскому теплу даже куртку не надел, несмотря на вечер.

Обогнул многоэтажку, дошел до помойки за углом.

На всякий случай оглянулся по сторонам – мало ли.

Вывалил конверты в бак с надписями «Пищевые отходы», «Хозторгснаб» и «Хуй».

И пошел по Текучёва в сторону палатки со «сникерсами».