Новенький подолгу слушал симфонию ночного интерната, лежа с открытыми глазами и даже не пытаясь уснуть. Пацаны сопели, всхлипывали, разговаривали во сне. Кто-то дышал со свистом и бульканьем, как игрушка, которую Степа помнил из совсем уж далекого детства: пластмассовая синяя птичка-свисток; она чирикала, если налить в нее воды и подуть в трубочку-хвост.
Фьють-тири-тири.
Фьють-тири-тири.
Олейников, чья кровать находилась рядом со Степиной, каждую ночь плакал. Не просыпаясь, часами трясся, всхлипывал.
Перепуганный Новенький пытался его будить, но сосед каждый раз подрывался с удивленным заспанным видом, – даже слёзы, кажется успевали за эти секунды высохнуть на его щеках.
– Петренко, ты чего бузишь? – откуда-то было у него это смешное, старушечье слово. – Дай спать, заебал.
Степа быстро отстал. Главное правило интернатской жизни он уже понял: не трогай никого – и тебя трогать не будут. Под «трогать» при этом понималось всё: от обиды до сочувствия, от предложения помощи до реального удара. Просто не проявляй ни к кому никаких эмоций.
Новенького это устраивало.
Неожиданно для себя он нашел отдушину в расширенных уроках труда. В интернате готовили будущих сотрудников комбайнового, вертолетного и других областных заводов. Здесь был настоящий цех с настоящими станками, и работе на фрезерном и токарном оборудовании в учебной программе уделялось гораздо больше времени, чем всем остальным предметам, вместе взятым.
Новенького это устраивало.
Вопреки его смутным ожиданиям, мастером фрезеровочного цеха был не пузатый дядя с усами, а вполне библиотечного вида пожилая женщина в очках – Нина Артемовна.
К станкам их подпустили далеко не сразу: сначала были многочасовые лекции по технике безопасности. Впрочем, от них и Степа, и, насколько он понимал, все остальные мысленно отключались – потеря пальца или даже руки уже не стала бы самым страшным событием в жизнях обитателей интерната.
Начинать полагалось с реймусовых станков – строгать паркетные досточки. Степе это было неинтересно, мучительно даже, – он сам не понимал, почему. Не нравилось превращать разные, уникальные, индивидуальные кусочки дерева – в безжизненные прямоугольники?.. Раздражала монотонность такой работы и необходимость быть постоянно сконцентрированным на миллиметрах отреза?..
Нина Артемовна обратила на это внимание; сказала:
– Петренко, а давай на фрезерном попробуем? Знаешь как: без задания, возьми обрезок древесины, – так и говорила, формально: «древесины», – и сделай, ну, просто что-нибудь. Что захочешь.
Крутившийся рядом Ишханов фыркнул, забормотал: а че он, а че не мы, а че, а че?
Хотя у него-то как раз одинаковые паркетные досточки получались лучше всего.
Новенький безразлично пожал плечами и пошел к ящику с обрезками за деревяшкой.
– Ох, Немтырёк, – едва слышно сказала Нина Артемовна; несколько раз быстро моргнула; протерла под очками глаза: цеховая пыль, наверное, налетела.
Степа не помнил, как впервые прикоснулся бруском к поверхности станка, и не помнил, когда к нему пришло новое ощущение; казалось, оно всегда было где-то внутри, просто сейчас вдруг выглянуло наружу.
Оказалось, он откуда-то знает, что́ живет внутри деревяшки. Он не беспокоится о том, как именно он выпустит это что-то наружу. Не расстроится даже, если у него не получится с первого раза. Нужно просто дать дереву возможность петь – и чуть-чуть ему в этом помогать.
…Вскинулся, только когда станки хором замолкли, – занятие закончилось. Весь в стружке и желтой пыли, захлопал глазами под защитными очками.
Посмотрел на обрезок дерева в своей руке: бесформенный, в неумелых пропилах, ничем пока не напоминающий живущую внутри себя фигурку птицы.
Он впервые за невесть сколько времени улыбнулся – коротко, неуверенно, глазами и уголками губ.
Нине Артемовне, наблюдавшей за ним через головы учеников, снова нанесло в глаза пыли.
Никто не заметил, как Олейников что-то шикнул Ишханову, вытащил его из цеха и горячо зашептал ему на ухо в пустом коридоре.
Ишханов сначала мотал головой, делал недовольное лицо.
Потом замер.
Молча слушал с округлившимися глазами.
Наконец, кивнул.