Первой мыслью выплывшего из нокаута Саши была: «Сука, будет же теперь всем говорить, что Шамана Мало́го наебнул!».

Еще не успев очухаться, сообразил: не будет. Насрать ему, Вартану этому, на Шамана Большого, Шамана Мало́го, на всю уже недействительную иерархию районных криминалов и подающих надежды боксеров, вообще на всё ему насрать – кроме того, кто останется стоять в ринге после окончания раунда, а кто ляжет полежать.

Вот как он, Шаман, сейчас.

Стало настолько хуево, что Саша мутным разумом удивился – он даже не знал, что человеку в принципе может быть так плохо.

Через секунду оказалось, что может быть еще намного хуже.

Открыл глаза.

Получилось не очень хорошо и не сразу: правый, по ходу дела, успел заплыть.

Вартан не злорадствовал, не выебывался (на что имел полное право), а суетился вокруг поверженного противника с озабоченным выражением лица.

– Братан, ты нормально? Не подрассчитал, извиняй. Братан, вставай! Ты в поряде?

Молодежь за канатами притихла – только выпученные глаза поблескивали.

Дрын смотрел без выражения: своих питомцев он с пола никогда не поднимал; должны учиться сами на ноги вставать.

Шаман, шатаясь, выпрямился. Неопределенно отмахнулся: нормально, мол, проехали. Шлепнул перчаткой по протянутой навстречу перчатке, официально заканчивая поединок.

Марлен Михалыч сказал Вартану:

– Спидбэг два раунда поработай – и на сегодня достаточно.

Сказал остальным:

– Сеанс окончен, на снаряды встаем.

Шаману – ничего не сказал.

А мог бы: какого хера ты не слушал, когда я тебя на мешки отправлял? Какого хера ты недооценил соперника? Какого хера ты считаешь себя победителем еще до первого удара? Какого хера ты месяцами прогуливал тренировки – полагаясь на что? – на свое везение, на чистую физуху, на славу районного бандитского принца?

Но если бы Дрын всё это сказал, он не был бы Дрыном.

К тому же Шаман и так, без слов, всё прекрасно понял.

Мутно, в тумане, разбинтовался и переоделся. Молча поклялся себе: если услышит хоть один смешок, хоть слово, хоть полслова в свой адрес («Шаман сдулся», «видели, как Шамана ушатали?», «нет больше Шамана»), – прыгнет, покалечит, и похуй на все последствия.

Но зал за спиной пел свою обычную песню: звонки таймера, резкие шлепки перчаток по мешкам, скороговорка спидбэга, тяжелое дыхание полудюжины пацанов, редкие ровные реплики Дрына.

Саша вышел из зала, ни с кем не попрощавшись, – впервые за сколько себя помнил.

На выходе из ДК Микояна посмотрел в мутное стекло двери (в самом зале зеркал, разумеется, не было).

Увидел нового себя: с опухшей мордой, расцветающим фингалом, опущенными уголками губ, потухшими глазами.

Вышел, побрел в сторону дома, не поднимая глаз от земли.

В кармане всё еще влажных после давно закончившейся грозы штанов что-то ощущалось.

Остановился, сунул руку, вынул две размокшие, распавшиеся на сопливые частицы сторублевки – свой сегодняшний заработок на консервном заводе.

Непонимающе посмотрел на собственную ладонь. Затряс ей, с отвращением смахивая липкие комки.

Остатки купюр цеплялись за кожу и, кажется, пытались обвиться вокруг пальцев.