Двор в переулке Журавлева был неоднородный, лоскутный: с одной стороны ограниченный кривой короткой пятиэтажкой красного кирпича, с другой – заросшими акациями и тутовником частными домиками, точнее, их заборами. С третьей стороны в двор вклинивались остатки старого, дореволюционного еще особняка. Последний сначала изре́зали коммуналками, потом прорубили в стенах новые двери под отдельные квартиры, еще потом пристроили несколько флигелей – как бы обособленных, но всё равно жмущихся боками к дворянскому гнезду (так особняк сначала без иронии, а потом с ней называли старожилы).

– О, Денисыч! Какие люди и без охраны! Чего ты там, рыбку притарабанил? Давно не видно было, я уж думал, ты коней подвязал, не в обиду будь сказано! То с собачкой своей под окнами туда-сюда, а то, понимаешь, как испарился!

Из-за спины Дядьсережи доносились вопли детей, звон посуды, ор телевизора про «снится нам не рокот космодрома», – вечерняя симфония шумной, бестолковой, счастливой южной семьи.

– Че там у тебя? Чебачок? Сула?

Дядьсережа выглядывал из-за двери своего флигеля как бы наполовину, верхней частью тела: очевидно было, что в нем борются два противоположных по смыслу позыва. Первый: заполучить бесплатную рыбку, которую Дядьсережа виртуозно вялил и употреблял с водкой (он считал, что хорошую вяленую рыбу переводят на пиво только москвичи и другие неприятные люди). Второй позыв: поскорее отделаться от старика-соседа, которого, кажется, между делом шваркнул инсульт. В тусклом свете дворового фонаря дед стоял ровно, как по стойке смирно, – только правая рука, спрятанная за спиной, подрагивала в районе плеча.

«Сюрприз, наверное, хочет сделать», – подумал Дядьсережа, которому не терпелось досмотреть праздничный концерт в честь Дня космонавтики и навернуть фаршированных перцев. Голубцы он не приветствовал из-за капусты: с малолетства от нее, вареной, блевать тянуло, – зато дети эту дрянь обожали.

Только сейчас Дядьсережа сообразил, что сосед за всё это время не издал ни звука – даже не поздоровался!

– Слушай, Денисыч, – не без раздражения начал Дядьсережа, почесавшись под расходящейся на пузе клетчатой рубашкой. – Я могу, если что, «скорую» выз…

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, первым, почти неуловимым движением полоснуло его ножом поперек рта.

Вторым движением перерезало соседу горло.

Не глядя, переступило через осевшего, захлебывающегося кровью Дядьсережу.

Закрыло за собой дверь флигеля.

Заперло на тяжелый, основательный засов.

Прислушалось.

Лев Лещенко пел из телевизора «Притяженье Земли». Дети верещали: «Мам, скажи ему!» – «А что она!».

– Сережа, ерш твою медь, иди успокой их! – донеслось из кухни сквозь сковородочное шипение. – Да за что ж мне наказание такое!

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, пошло на голоса́.

Прятать нож за спиной было больше незачем.