Ротарь, не помня себя, безрезультатно рванул калитку, выругался, выцарапал из кармана связку ключей, нащупал нужный, отпер замок и кинулся к дому.

Через три шага взял себя в руки, вернулся, запер калитку. В дом вошел уже спокойно, без резких движений, – заставил себя.

Ротари жили в тихом частном секторе на углу Пушкинской и Халтуринского переулка. Время здесь как будто остановилось – не на конкретной дате и даже не в конкретном веке, – просто притормозило в моменте, которого никогда больше не будет.

Сюда пока не дотянулись трамвайные пути и троллейбусные провода; здесь пока не было валютных обменников и палаток со сникерсами. Зато здесь был особенный закатный свет, который Ротарь очень любил: жемчужный, нездешний, выглядывающий из-за крон тополей и каштанов.

Сейчас было, правда, не до света.

Лясин плач он услышал еще за порогом.

– Люб, дай я, – никаких других слов было давно уже не нужно.

Жена вышла из детской, прикрыв ладонью глаза, всхлипывая.

Ротарь скрипнул зубами: дура, еще ж сильнее ребенка раздраконишь, держи себя в руках. Сказал вместо этого, входя в маленькую комнату:

– Ну что такое, Лясечка, ну что?

Дочь протянула ручки, сразу успокоилась, радостно забулькала.

– Па!

Он взял Лясю на руки, уткнулся носом в любимую светловолосую макушку, зажмурился, медленно повернулся вокруг себя.

– Ну и всё, видишь? Чего плакать-то было?

– Зибоба, – всхлипнула дочь ему в подмышку.

– Живот болит? – привычно перевел Ротарь. – А что ж ты маме не сказала? У нас и лекарств полный дом, у нас и дядя доктор всегда на подхвате, всё у нас есть…

Говорил нараспев особенным голосом, покачивался неспешно. Ротарь никогда не сюсюкался с дочерью, не говорил слюнявых детских слов, – сразу, с пеленок, общался как со взрослой, как с равной. Сам не понимал, почему так делает; просто – казалось правильным.

Он прекрасно знал, конечно, почему она ничего не сказала Любе.

– Ихасю каства, ихасю, – Ляся снова завсхлипывала.

– Не хочешь – значит, не будем, – легко согласился Ротарь. – Кому они вообще нужны, эти лекарства! Вон, динозавры же как-то справлялись. А потом и мамонты без лекарств обходились, а потом и эти, как их там, первобытно-общинные люди…

Убаюканная ритмом отцовской речи, Ляся расслабилась, ровно задышала, моментально уснула, – еще до того, как Ротарь сообразил, что не пользовавшиеся лекарствами динозавры и мамонты в итоге благополучно вымерли.

Положил теплое тельце в кровать, поддернул повыше одеяло, несмотря на не по-мартовски теплый вечер. Сделал себе мысленную пометку: впредь фильтровать при ребенке, не говорить необдуманной ерунды.

Аккуратно, едва прикоснувшись губами, поцеловал Лясю в теплый лоб.

Посветлел, улыбнулся.

Вышел из детской.

На кухне тихо, зажав рот обеими руками, выла жена. Трясла головой, едва не задевая обеденный стол.

Свет, затеплившийся было внутри Ротаря, сразу погас.

Он подавил первый импульс (рявкнуть), не смог вызвать к жизни второй (успокаивать еще и Любу не осталось душевных сил).

Налил в стакан воды из трехлитрового баллона, в котором жена отстаивала кипяченую, – кто их там знает, что сейчас течет в водопроводе.

Медленно, во много глотков, выпил.

Сел рядом за кухонный стол.

Люба, осознав его присутствие, подняла красные, в прожилках, глаза. Шепотом прокричала сквозь ладони:

– Сколько мы так будем еще?! Что нам делать?! Никто не может сказать ничего, ни один врач, никто!..

– А ты всех уже врачей спросила? – ровно ответил Ротарь.

Жена снова завыла.