– Хоба-цэ, Крюгер, не узнал!

– Ебана, как с зоны, понял!

– Слышишь, братан, слышишь, Крюгер теперь реально по на́туре Крюгер!

Новым друзьям лысина Вити страшно понравилась. Кто-то шлепнул по макушке – не зло, а чисто так, приколоть. Кто-то шутканул про бесплатную прическу. Кто-то заметил, что теперь в басике плавать заебись – можно резиновую шапочку не надевать (как будто кто-то из них ее когда-то надевал).

Чувство юмора новых друзей Вите не нравилось.

Они ему и сами не нравились.

Именно поэтому он проводил с ними всё больше времени.

Сидели на подвале – у Дыни со Стартовой улицы зимой помер дед, от которого осталось помещение. Дыня вынес оттуда все тряпки, железки и прочее говно, которое старик собирал по окрестным помойкам. Типа, отвезти на дачу и приспособить к делу (никакой дачи у Дыни и его родичей сроду не было – просто дед лет за пять до смерти погрузился в пучины Альцгеймера). В сыром, темном, заросшем паутиной и пахнущем ссаками подвале районные пацаны сначала планировали открыть качалку чисто для своих, потом придумали сдавать помещение под склад (кому, на каких условиях и под какой еще, блять, склад, – не придумали), но в итоге просто висли там и строили планы на будущее.

Про Витину лысину быстро забыли – обитатели подвала и сами рассекали кто с бритыми бошками, кто с полубоксом.

– Дыня, дверь прикрой, – распорядился тот самый тип, что несколько дней назад тормознул начавшуюся было погоню Крюгера за лошпетом.

Погоняло у него было – Акула; хорошее, уважительное. Появилось оно так: Акула, который Акулой тогда еще не был, в рамках демонстрации молодецкой удали попробовал открыть зубами пивную бутылку, как это на постой делали старшаки. Закончилось всё предсказуемо.

– Нахуя, Миха? – резонно возразил жирный Дыня, которому лень было вставать с приспособленного под табуретку ящика. – Тут мы только лазим. Малолетки ссут, остальным вообще в хер не уперлось.

Акула молча посмотрел на него в упор.

Дыня забухтел, но послушно встал, закрыл деревянную дверь и даже надвинул на нее ржавый засов – чтобы уж всё четко, не приебаться.

Вите сразу стало душно, как будто пацаны за секунду высосали из и без того затхлого подвала остатки кислорода.

– Натрясли че? – Акула обвел присутствующих взглядом.

На районе его уважали и побаивались не за физическую силу (Миха был дрищеватым) и не за разницу в возрасте (сколько ему точно лет, никто не знал, – вроде, с армейки недавно вернулся; а может, на малолетке отмотал), а за внутреннюю тяжесть. Акула в себе никогда не сомневался.

И никогда не прощал, когда в нем сомневались другие.

Крюгера, который за последние полгода насмотрелся на вполне настоящих, не киношных чудовищ (из которых спавший под курганами был еще не самым страшным), эта тяжесть вообще не парила и даже иногда забавляла. Поначалу Витя старался прятать от новых друзей неуместную кривую улыбку, но в какой-то момент злобно решил: считаете меня ебанутым?! Тогда полу́чите по полной программе. С тех пор лыбился тогда, когда хотел, и над тем, над чем хотел, – и пусть только попробуют вякнуть.

Никто не вякал.

Собравшиеся начали кидать на импровизированный стол (два бетонных блока и лежащий сверху кусок листового алюминия, спизженные с близлежащей стройки) купюры и монеты. Денег было мало, и выглядели они грустно: не бандитский общак, как задумал Акула, а коробка нищего с Центрального рынка.

– Это, блять, что?! – задал Миха риторический вопрос.

Все попрятали глаза, виновато забормотали.

– Вы охуели, что ли, вообще?! – накручивал себя Акула. – Вы по-русски не понимаете, еб вашу мать?!

Дыня, самый смелый (или самый тупой), огрызнулся:

– Миха, жопа у всех! Родакам копье платят, с лохов ты сам сказал не снимать. Высрем мы тебе бабло, что ли?!

Акула начал подрываться с места.

Дыня инстинктивно, как от бешеной собаки, рыпнулся назад. Снес спиной столешницу. Коряво, нелепо наполовину упал, оставшись при этом сидеть. По темным углам подвала зазвенели разлетевшиеся монеты.

Крюгер вспомнил мультик «Золотая антилопа» – и захрюкал от смеха.

Повисла тишина.

Все, кроме Акулы, смотрели на него с ужасом. Акула смотрел – с бешенством.

Неизвестно, что произошло бы в следующую секунду, если бы Витя, не переставая хихикать, не полез бы в карман куртки.

Вынул тонкую, но нестыдную пачку пятисотрублевок, сложенных вдвое и перетянутых резинкой. Кинул ее Акуле.

Тот попытался поймать, не смог. Не переставая буровить Крюгера горящими ненавистью глазами, поднял деньги с пола.

– С темы одной занесли, понял, – объяснил успокоившийся Витя.

– С какой еще темы?! – выразил общее недоумение успевший снова сесть ровно Дыня.

На него неожиданно рыкнул Акула:

– Ты че, опер, про темы тебе рассказывать?! Надо будет – поясним.

Подвал отмер, с облегчением загоготал, одобрительно заухал в сторону Крюгера.

Акула мельком прошуршал пачку, одобрительно кивнул и сунул ее в карман. Кто-то, успевший уже подорваться и собрать рассыпавшуюся ранее мелочь, ссы́пал ее в середину восстановленного стола.

Дыня совсем по-детски хлопнул в ладоши и сказал:

– Пацы, надо «Yupi» взять и водяры на «Шайбе», отметим щас! Батон еще и тушенки! Я сгоняю по-бырому, ща…

Он потянулся было к скудному общаку, но отсчитать деньги не успел.

– Нахуй все пошли отсюда, – гулко сказал Акула. – Нам с Крюгером по-взрослому пообщаться надо.

Спорить никто не посмел; все потянулись к выходу.

Уже сруливший было Дыня снова просунул голову в дверной проем и сказал:

– Миха, ты ключ потом мне в почтовый ящик кинь, седьмая квартира, а то…

Встретился с Акулой взглядом, не договорил, финально съебал в темноту.

Оставшиеся с минуту помолчали. Акула ждал, пока стихнут последние шаги за стеной. Витя старался не вспоминать про «Золотую антилопу», чтобы снова не разорвало от дебильного смеха.

– Ты, Крюгер, пацан нормальный, не то что эта гондовня, – Акула сплюнул в сторону двери через дырку от зуба. – За подгон – уважение. Про тему не интересуюсь.

Хотя видно было, конечно, что очень интересуется.

К Витиному горлу снова подкатила волна хохота: эти четыре тысячи рублей ему каждый понедельник давал отец на карманные расходы. Сначала он покупал на них видеокассеты и шмотки, потом просто тратил на всякую ненужную дрянь, еще потом раздавал бомжам за «Шайбой»; подумывал уже, что надо просто выкидывать в помойку, – но вот, нашел применение унизительной отцовской щедрости.

От того, что сказал Акула дальше, Крюгеру резко перестало быть смешно.

– На общак положим, как старшаки. Кого от мусоров откупать надо будет, кого на тюрячке греть, кому за похороны платить – это ж пиздец сейчас сто́ит, не зря деды́ всю жизнь на гроб откладывают…

Что-то в выражении лица Акулы, буровившего Витю взглядом, изменилось. Он понял, что снова стал хозяином ситуации.

Легко похлопал Крюгера по лысине; уверенно, как хозяин – собаку.

– Не ссы, Витек. Скоро нормальные дела делать будем.