– Нет, Софа, ты только полюбуйся, – грохотал Натан Худородов. – Нет, послушай, послушай, оторвись от своих бумажек! На Северном Кавказе крепнут сепаратистские настроения – а мы с тобой и с ребенком живем в самых что ни на есть воротах упомянутого Кавказа! Когда страна начнет разваливаться на части – а ждать этого осталось недолго, – мы будем одними из первых жертв этой чудовищной геополитической катастрофы!

Пух очень сильно скучал по собственной комнате и по игривым болгарским комиксам, которые при переезде куда-то потерялись (на самом деле, их обнаружили и вполне осознанно «потеряли» родители), но давно уже понял, что тонкая дверь и смежная с гостиной стена ничего бы не изменили. Отставной профессор громко полемизировал с телевизором, ругательски ругал газетные публикации, названивал по телефону бывшим, видимо, коллегам, – по наблюдениям Пуха, эти звонки становились всё короче, зато после них отец бесновался всё дольше и громче. «Подонки! Соглашатели! Холуи!» – неслось из коридора, где находился телефон.

Сразу после возвращения из школы Аркаша шел на кухню, где делал уроки, читал и считал часы до возвращения мамы с работы; в последнее время, правда, в присутствии аудитории папа распалялся еще сильнее.

– Значит, Софа, я прошу внимания. Я не могу больше спокойно терпеть сложившееся положение вещей. Ты поняла меня?! Не могу и не стану!

Аркаша навострил уши и понадеялся, что отец принял какое-нибудь радикальное решение. Например, переехать в Москву и начать всё сначала.

Желательно, без семьи.

Софья Николаевна не отвечала: дела в компании «СБД» шли так бурно, что мама начала приносить домой пухлые папки с документами и до поздней ночи перепроверять их с большим калькулятором.

– И не отговаривай меня! Я принял решение, я в семье мужчина!

Пух был настолько заинтригован, что даже не донес до рта кусочек «сникерса», положил обратно в блюдце. Поскольку какие-никакие деньги у Худородовых завелись, а ежевечерние семейные ужины, наоборот, почти сошли на нет, Софья Николаевна начала выдавать ему карманные деньги на обеды и перекусы. Распоряжался ими Аркаша следующим образом: шел на стихийный рынок у ЦГБ (с недавних пор обходя «полтинник» по широкой дуге – аж через дворы на другой стороне Текучёва) и покупал шоколадные батончики. «Марсы», «Сникерсы» и «Баунти» были дорогущими; выданных мамой купюр впритык хватало на две шоколадки. Одну из них Пух съедал тут же, на месте; вторую нес домой, разрезал на пять-шесть квадратиков – и смаковал с чаем, растягивая удовольствие на час-два.

– Я напишу открытое письмо в редакции всех крупнейших газет! – объявил за стеной отец. – Не в наши региональные, я прошу прощения, подтирки, а в серьезные издания: «Аргументы и факты», «Известия», в «Общую газету», в конце концов!

Аркаша на кухне громко фыркнул – и сразу испугался, что его услышат родители. Но нет: отставной профессор был поглощен эпохальностью принятого решения, а мама давно (Аркаша подозревал, что еще до его рождения) научилась полностью отключаться от присутствия рядом Натана Борисовича.

– Я им всем, лишенцам, разъясню, – громыхал отец. – Принесу, как Прометей, свет истины! Пусть и ценой своей карьеры; пусть и ценой, если надо, моей свободы и жизни!

Аркаша прожевал предпоследний квадратик «сникерса» и глотнул из красной кружки с белыми кружочками. Чай давно остыл, но Пуху почему-то больше всего нравились эти, по едкому выражению отца, опивки: несколько последних чуть теплых глотков, пара чаинок, кисло-сладкая тонкая долька лимона на дне.

Дописал сегодняшнюю запись в дневнике: «Я считаю, что физкультура в школе не нужна! Кому надо, тот и так занимается спортом. А все остальные только тратят время и отвлекаются от учебы». Сморщил лоб, зачеркнул «учебы», поменял на «важных дел».

Поставил точку, полюбовался строчками, чуть откинув голову: он сразу решил вести дневник серьезно, размеренно, безо всякой ерундистики. Пока отец не растащил семейную библиотеку на ночной книжный рынок у бассейна «Волна» и в букинистический магазин где-то на Крепостном, у Худородовых имелись полные академические собрания сочинений классиков. Пух их иногда от скуки пролистывал – и каждый раз поражался, что целые тома отведены под ничтожные дневниковые записи, какие-то почеркушки, чуть ли не заметки на салфетках. Потом, уже когда он сам начал вести дневник, в голову пришла мысль: когда Аркаша вырастет и станет знаменитым (в какой именно области, он пока не решил, но в неизбежности такого развития событий – не сомневался), специальные люди обязательно найдут и опубликуют его юношеские заметки. Чтобы не краснеть перед будущими исследователями творчества Аркадия Натановича Худородова, Пух подходил к своим записям очень серьезно.

Тем более, что занять ему себя больше было нечем.

Допил опивки, снова прислушался к голосу за стеной.

– …для этой цели, Софья, потребуются средства, по объективным причинам у меня отсутствующие, – продолжал отец начатую, видимо, ранее мысль. – В частности, конверты, писчая бумага, иные принадлежности. Марки для особо срочных писем в наши дни тоже, знаешь ли, недешевы – когда страна катится, извини за выражение, псу под хвост…

– Нет!

Мама впервые за всё это время подала голос.

Довольно-таки свирепый и, как знал Аркаша, не подразумевающий пререкательств голос.

– Возможно, я неясно выразился, – повысил голос Натан Борисович. – Речь не идет о существенных суммах! Для тебя, как для встроившейся в новый порядок вещей, это вообще не должно…

– Я сказала «нет», – перебила за стеной мама.

– Это еще почему?! – взвился экс-профессор.

Мама начала вполголоса, почти шепотом, что-то объяснять.

Аркаша, который ничего больше расслышать не мог, медленно положил обратно на блюдце последний квадратик «сникерса».