Через несколько дней на пути из школы Шаман был настолько погружен в свои мысли, что забыл слить стасянов и на несколько кварталов промахнулся мимо консервного завода. Очухался – почти на углу Лермонтовской с Красноармейской, под мерный гундосый бубнеж спутников про хорей, пиво и мясо; вдруг возненавидел себя, рявкнул:

– А ну съебали резко отсюда!

Была у них с Лехой эта особенность, доставшаяся по буйной отцовской линии: без предупреждения взрываться фонтаном чистейшей, беспримесной ярости.

Стасяны шарахнулись, заблекотали:

– Да че ты, братан, че ты?..

– Че как не родной?..

– Какой я тебе родной, сука?! – взревел Шаман, отшвыривая в сторону школьную сумку.

Как и большинство людей, знающих силу собственного удара и уверенных в способности ее применять, он никогда никому не угрожал; как давно еще сказал тренер Марлен Михалыч, «гавкучая собака не кусает».

Спутники Саши и без угроз поняли, что время разговоров подошло к концу.

Сдриснули в стороны. Глаза на лбу, одно на двоих выражение лиц: растерянное, испуганное. Такое было у лохов, когда стасяны приказывали им подойти на два слова, чисто пообщаться, не ссы, гха-гха.

На безопасном расстоянии почти синхронно взяли себя в руки. Один скривился, второй мерзотно улыбнулся.

– За такие постановы, Шаманенок, по ходу дела можно и спросить, – аккуратно сформулировал один из стасянов.

От Саши не ускользнуло, что тот повел себя как шоха: не сказал ничего такого, за что его при гипотетическом дословном разборе происшествия покалечили бы реальные бандиты. (С которыми Саша, по мнению соучеников, был по-прежнему как-то связан.)

Второй стасян попытался было тоже что-то вякнуть, передумал, демонстративно цвиркнул на стену дома быстрым плевком и двинулся в сторону Буденновского. Первый последовал за ним.

Шаман подобрал свою сумку, попытался стереть с нее черкаши уличной грязи. Ничего, конечно же, не стер – стало только хуже, плюс сам перемазался.

Двинул было обратно, в сторону «Смычки», – но сразу понял: нет, сегодня заниматься беспросветной работой грузчика он не вывезет, не сможет. Саша себя знал. Кто-то из кузьмичей ляпнет что-нибудь не то, Саше оторвет крышу, он замесит кого-нибудь, начнутся неприятности с мусорами, иссякнет даже этот тонкий ручеек денег; да тьфу, короче…

Сделал несколько шагов по другому привычному маршруту – к ДК обувной фабрики Микояна, где квартировал безымянный, но родной боксерский зал. Хотелось лютого, на пять-шесть полноценных трехминутных раундов, спарринга – единственного способа полностью отключить все мысли в голове, не проваливаясь при этом в бездну розовой ваты.

Снова тормознулся: вспомнил, что вся боксерская снаряга – дома. Перчатки, допустим, у Дрына всегда есть запасные, но, во-первых, чужие перчатки – это не то, а во-вторых, не полезешь же в ринг в уличных штанах и говнодавах. Опять же, знал себя: придет домой за перчами и кроссами, его услышит и опять доебется про деньги Леха, а если еще дома мама, то ее надо будет стараться не расстраивать и на брата не огрызаться… И он, Саша, быстро перестанет ощущать себя сжатой пружиной – и нальется тягучей серой тяжестью, которой и так был переполнен почти всё последнее время.

Да тьфу, короче…

Шаман побрел в сторону парка Горького, пересек Пушкинскую, свернул с центральной аллеи направо и вниз, к дурацкому деревянному бегемоту, утром оккупированному толпами орущих детей, а вечером – толпами орущих алкашей.

Сегодня, несмотря на безупречный южный весенний день, у бегемота почти никого не было: только какая-то бабка в косынке покачивала детскую коляску, поблескивая толстыми стеклами очков.

Саша опустился на соседнюю с бабкой деревянную скамейку, прикрыл глаза, поднял лицо навстречу солнцу – и впервые задал себе простой вопрос: почему он так себя повел при виде Аркаши? Почему сделал вид, что они незнакомы? Не перед стасянами же, в самом деле, стреманулся – кто они вообще такие?!

Ответ вдруг появился в его мыслях полностью сформированным.

А потому что он, Саша, теперь – никто.

В прошлом году, когда он вслед за братом сбежал из Новошахтинска и с ходу попал в замес с бандитами, мусорами и этой подземной чертовней из Танаиса, Саша сам не заметил, как подружился с тремя нескладными, несчастными, поломанными пацанами – Новеньким, Пухом и Крюгером.

Он, Саша, был умным парнем. Не по-книжному начитанным и не по-уличному хитрожопым – а именно умным.

Он долго гнал от себя только что обрушившееся понимание: для этих троих он был – защитником.

(То, что никого ни от чего он в итоге не защитил, – другой вопрос.)

Старшим братом, которого ни у кого из троих друзей не было (и которого, по большому счету, не было и у самого Саши). Для Аркаши, Степы и Вити он был тем, кем для него не стал Леха.

А теперь он стал для них тем, кем оплывший бухающий Леха стал для него: чужим человеком.

Шаман забыл, когда в последний раз серьезно тренировался. Забыл, когда в ушах не зудели стасяны. Забыл, как быть собой, – тогдашним, из прошлой осени.

Именно поэтому он не смог посмотреть Пуху в глаза.

И вряд ли когда-нибудь теперь сможет.

– Унучок!

Он вынырнул из своих мыслей, заморгал, заоглядывался.

– Унучок, – повторила бабка с соседней скамейки. – Бабуле подмогни.

Всё еще не понимая, что от него хотят, Саша издал вежливый вопросительный звук.

– Та мне поссать бы, – сообщила бабка. – С дитем побудь.

– Мне идти надо, – ответил Шаман, которому эта затея сразу не понравилась.

Начал было вставать, но бабка просительно залопотала, заохала…

Сжалился.

– Ну давайте, ладно. Быстрее только.

Бабка подкатила к нему коляску и пошла почему-то не в сторону общественных туалетов, а под арку пешеходного моста – буквально на расстоянии пяти шагов от деревянного бегемота.

Шаман скривился, отругал себя за излишнюю покладистость и резко отвернулся.

Из арки пакостно зажурчало.

Саша качнул коляску – и вдруг сообразил, что за последние полчаса ребенок не издал ни единого звука.

– Потерпи, унучок, – сказали из арки. – Маленько осталось.

Шаман заглянул в коляску.

В ней в гнезде из веток, проволоки, обрывков старых газет и еще какой-то дряни лежала грязная пластмассовая кукла с оплавленными дырами на месте глаз.