Весной Новенький вынырнул из черной бездны, в которой провел несколько месяцев. Огляделся по сторонам. Увидел ряды кроватей, заклеенные обшарпанными обоями и изрисованные всякой дрянью стены, и своих товарищей по несчастью.

Они были разные. Худые, пухлые, длинные, низкорослые. Бритоголовые и патлатые. Опасные и жалкие. Энергичные и пассивные. Объединяло всех одно: невидимое черное облако, окутывавшее каждого интернатского. Такое же, как у него, Степы.

– Так че, Петренко, – сказали с соседней койки, – на пение идем?

Вокруг загыгыкали.

С того момента, как он застрелил Шварца на берегу Мертвого Донца, Степа Петренко не сказал ни единого слова. В одной из бесконечных одинаковых комнат, приведших его в интернат, пухлая женщина в белом халате говорила людям в форме про мутизм – приобретенное отсутствие общения при сохранности речевого аппарата.

Степа не догадывался, что ему, в сущности, еще повезло: интернат на проспекте Стачки был самым обычным. Если бы в Танаисе всё сложилось иначе и он угодил бы в тюрьму для малолетних преступников, или даже в специальный исправительный интернат, то живым, скорее всего, оттуда бы не вышел. Нравы, царящие в новочеркасской малолетке и родственных ей учреждениях, заставляли ежиться даже полноценных взрослых рецидивистов.

Поначалу его, конечно, пытались задирать и бить и здесь – просто так, от скуки, в рамках инициации новоприбывшего. Но длилось это недолго: Степа не реагировал, не огрызался, не звал на помощь. Просто молча терпел все унижения. Обидчики, не получавшие от травли ожидаемой эмоциональной отдачи, быстро отстали.

Он подолгу не мог уснуть, а когда проваливался в сон, то выныривал из него, задыхаясь криком. Часами просто лежал, глядя в потолок. Дни проводил в мутной, зернистой интернатской реальности – как рыба внутри давно не мытого аквариума. Уроки в интернате мало чем напоминали школьные: здесь давали читать учебник с такой-то страницы по такую-то и иногда устраивали письменные контрольные, вместо оценки в которых была учительская подпись и буквы «См».

Всем хотелось поскорее друг от друга избавиться.

Ни у кого из обитателей интерната не было будущего.

Неожиданно для себя Степа стал проводить много времени в компании двух других интернатских с дефектами речи: заикой Олейниковым и картавым Ишхановым (в интернате ни к кому не клеились клички и не запоминались имена – друг к другу обращались по фамилиям).

Олейников горячо, давясь словами и слогами, рассказывал, что оказался здесь по ошибке и ненадолго: в ГОРОНО потеряли документы и не знали, что у него есть родственники в Астрахани, которые вот-вот за ним приедут и заберут в свой большой частный дом, где есть куры, коровы, козы и даже две собаки породы сенбернар (он говорил «сербернар»).

– Вы, п-пацаны, конечно, тут без м-меня не вытянете, но я там п-поузнаю – и мои вас тоже усыновят! Нормально, т-там всем места хватит! Всё будет чики-пуки!

В разных версиях этой истории дом находился в Алуште или Краснодаре, вместо коз были лошади, а число собак доходило до пяти, причем породы варьировались в диапазоне от лаек до эрдельтерьеров.

Ишханов постоянно переживал, что их отправят в интернат для инвалидов:

– Мы же, по идее, ну, не как все остальные, к нам другой подход нужен, а вдруг они по своим бумажкам посмотрят и, ну…

– Д-да никому мы там не всрались, – перебивал Олейников. – Спецухи переполнены все, мне п-пацан знакомый говорил. Туда еще не попадешь просто так, с-справки всякие нужны, т-там, истории болезни и всякое такое. Да даже если хотят, то п-пусть отправляют, всё равно мои меня скоро заберут – п-пофигу, отсюда или оттуда! И вас заберут, я договорюсь!

Степа отрешенно слушал и кидал камешки в глубокую, никогда не высыхающую лужу на задах территории интерната. Здесь у них был штаб: невысокая, но пышная плакучая ива со свисающими до земли ветвями – настолько густыми, что даже зимой под ними легко можно было спрятаться втроем. Сейчас, в середине весны, ива буйно зазеленела – в штабе было темно и прохладно даже в разгар солнечного дня. Разумеется, не они одни были такими умными: земля под деревом была усыпана таблеточными конвалютами, осколками бутылок и другими следами жизнедеятельности обитателей интерната и его окрестностей.

Этот срач был не слишком большой платой за пусть недолгое, но уединение.

– П-петренко, скажи ему, – Олейников, совсем как Крюгер когда-то, стукнул Новенького кулаком по плечу.

Степа неопределенно мыкнул и бросил в лужу грязную крышку от чьей-то пивной бутылки. Вспомнил Витю – где он, что с ним? Был ли он вообще? Всё, что было в его жизни до кошмарной ночи, когда погибли Баба Галя и Машка, вспоминалось обрывками, никак не желавшими складываться в хронологический порядок. Сашу Шаманова, наверное, убили. С Аркашей он не виделся с того самого дня, когда слепая бабушка увидела демона на задворках их полусгоревшего дома. Может, и Аркаши тоже не было, и он придумал себе друзей, чтобы не сойти с ума от горя.

И демона тоже придумал.

– По-любому, пацаны, мы тут н-ненадолго, – бодро прозаикался Олейников. – Скоро всё п-поменяется. Сами позырите!

Он даже не знал, насколько окажется прав.