Степа стоял в ванной перед открытой невозможной дверью и плакал.

На расстоянии полушага от него была залитая утренним светом кухня в доме на 5-й линии Нового Поселения: не тронутая пожаром, с белыми стенами, открытыми окнами. Июльский ветерок перебирал марлевые занавески. Бабушка, еще не слепая, в своих черепаховых очках, сосредоточенно нарезала пласты заранее раскатанного теста для лапши, – Степа откуда-то знал, что сегодня на обед будет его любимый куриный суп с клецками. Машка крутилась у нее под ногами, выгибая спинку и закручивая хвост вопросительным знаком; щурилась, топорщила усы, – не попрошайничала, а просто выражала своим кошачьим способом бесконечную любовь к бабе Гале, дому, своей счастливой нехитрой жизни.

Папа притулился на табуретке в углу стола, чтобы не мешать готовке, – он часто так делал по субботам. Вставал он поздно, когда семья уже позавтракала, и делал себе большой бутерброд, как он выражался, «из чего было»: сегодня – с жопкой от батона вареной колбасы и адыгейским сыром. Не замечал, как сырный сок течет по пальцам, увлеченный позапрошлым номером журнала «Юный техник» (вообще-то, его выписывали для Степы, который ужасно любил всякие механизмы и устройства; но, как со временем выяснилось, совсем не горел желанием выяснять, как они устроены).

Занавеска откинулась, со двора в окно заглянула мама, поставила на подоконник эмалированную миску раннего, но всё равно очень вкусного крыжовника, – он когда-то рос у них вместе с парой безнадежных малиновых кустиков, грядкой зеленого лука и подвязанными к палочкам огуречными кустами.

Мама снова скрылась было в саду – но, словно что-то вспомнив, вернулась, раздернула занавески и посмотрела прямо на стоявшего на пороге Степу.

Улыбнулась, помахала ему рукой.

Давясь слезами, Новенький отпустил круглую ручку, погладил лежавшую в нагрудном кармане деревянную птичку и шагнул через порог невозможной двери – в счастье.

* * *

В последнюю секунду перед тем, как дверь захлопнулась за его спиной, губы Степы Петренко растянула невозможная улыбка спавшего под курганами.

* * *

В пустой и темной ванной сначала не происходило ничего.

Потом за невозможной дверью полыхнуло ослепительным белым светом.

Гудящее живое небо замерло – и издало короткий рев боли, недоумения, разочарования, неутоленного голода.

Умолкло.

Спавшие проснулись.

Бодрствовавшие удивленно осознали, что за долю секунды наступило позднее утро: за окнами сияло солнце, орали птицы, гавкали собаки.

Загудели холодильники, ожили телевизоры и радиоприемники, включились погасшие среди ночи люстры, светильники и лампочки – уже не нужные со своим глупым неуверенным светом.

Невозможные двери исчезли.

Орудия дикого бога перестали быть.