В двери комнаты для допросов загремели ключи.

Психиатр, сонно терший указательными пальцами крылья носа, вскинулся, но сказать ничего не успел.

Странный высокий старик посмотрел через его плечо на дверь. Он не издал ни звука, даже не делал никаких жестов, – но возня в коридоре сразу прекратилась.

Как будто конвойный услышал молчаливый приказ.

«Заработался сегодня, мерещится уже ерунда всякая», – подумал психиатр, отчеркнул ручкой в блокноте последнюю запись («присутствие? явление?») и откинулся на неудобном стуле. Он так и не решил пока, что́ делать с обвиняемым и стоит ли продолжать с ним предметно разговаривать, – поэтому следующий вопрос задал просто так, из любопытства.

– А зачем вы мне всё это рассказали? Раз вы, – он покрутил пальцами в воздухе, – сверхчеловек, но при этом, насколько я понимаю, орудие чьей-то воли? Вы ведь не обязаны передо мной объясняться.

– После вас мне очень долго будет не с кем поговорить, – ответило то, что больше не было Тельманом Денисовичем.

– Понимаю, – кивнул психиатр. – Отечественная пенитенциарная система, особенно в ее прискорбном нынешнем состоянии, не способствует интеллектуальным бесе…

– Ваше время вышло, – перебил старик.

Психиатр не успел даже удивиться.

Грохнул засов двери.

В камеру вошло то, что больше не было конвойным.

Занесло руку с дубинкой.

Дождалось, когда психиатр вопросительно и возмущенно обернется через плечо.

Обрушило дубинку на его лицо.

Било снова, снова и снова – даже когда психиатр превратился в бесформенный ком, сползший со стула на окровавленный пол.

Отомкнуло наручники на запястьях того, что больше не было Тельманом Денисовичем.

Вышло за ним следом из камеры.