Пацаны сидели на кухне.

Крюгер покидал родительские тарелки в раковину прямо с объедками, нашел и запалил еще одну свечу (уродского, оплавившегося до жопы Деда Мороза), распотрошил и вывалил на стол большую упаковку «Wagon Wheels», начал было возиться с чайником.

– Братан, не надо, не полезет сейчас, – дернул его за футболку Шаман. – Сядь, не рыпайся.

Витя хотел было огрызнуться – но заткнулся, рухнул на табуретку и притулился к стене. На него вдруг свалился весь бесконечный сегодняшний день: с подвалом, ларьком, резней, побегом, родительским предательством, стремными заявами спавшего под курганами… Он яростно протер глаза ладонями, несколько раз с силой моргнул, сказал:

– В смысле, «прощаться»? Что за хуйня?! Почему «мира не будет»? Типа, война? Или конец света?

Пух фыркнул: ни в какой конец света он не верил. Нет, он читал, конечно, что через шесть с половиной лет, в двухтысячном году, компьютеры не справятся с переводом календаря – и либо начнут делать ошибки в вычислениях, либо и вовсе полностью выключатся. Но, во-первых, двухтысячный год еще черт знает когда будет! А во-вторых, компьютеры есть только во всяких институтах, лабораториях и дома у очень богатых людей, так что сильного вреда человечеству и особенно ему, Аркаше, они причинить не смогут при всём желании.

Было всё равно как-то неуютно и страшновато.

Он посмотрел за окно: может, где-то уже дали свет?..

Нет, фонари нигде не горели, дома́ так и высились темными силуэтами, едва выделяясь на фоне безлунного и беззвездного неба.

Аркаша вдруг дернулся.

– А который сейчас час, кто знает?

Стоявшие на кухонной полке электронные часы, естественно, не работали.

Шаман потряс голым левым запястьем – типа, «ничем помочь не могу».

– Да какая, блять, разница?! – рявкнул Витя. – Поздно уже. Или рано.

Аркаша тему развивать не стал, но испугался еще сильнее. Он рано просыпался – и знал, что по-настоящему темная летняя ночь в Ростове длится часа три-четыре, не больше: по всей логике, сейчас уже должно было бы светать.

Вскинулся, обратился к кухонной темноте:

– Да, что происходит?! Раз уж начал, то рассказывай!

Замолчал, услышав собственный голос: резкий, писклявый. Испуганный.

Вместо демона ответил Степа.

– В интернате что-то случилось. Одного пацана убили, второй… Пропал.

– Ой, да в каждой школе кого убили, кто пропал, – Витя сам не понимал, зачем он говорит то, что говорит. – Кругом пиздец, маньяки, бандиты…

– И дверь, – не обращая на него внимания, продолжил Новенький.

Пух издал сдавленный звук. Щелкнул горлом, кашлянул, спросил:

– Та самая?

Новенький кивнул. Уточнять было не нужно.

– Вы без меня, я погляжу, окончательно ебанулись тут, – не унимался Крюгер. – Какая еще дверь?! Во что вы встряли?

Шаман вскочил.

– Всё, пацаны, реально, у меня там с мамой и братом непонятки, я пойду. Потом словимся, потрещим. Двери какие-то, вы чего, вообще?!

Рванул прочь из кухни, начал шумно обуваться.

Аркаша впервые с момента, как (в последний раз) открыл общую тетрадь, вспомнил о родителях. Они же там, наверное, беспокоятся: сын вскочил, среди ночи куда-то убежал, ни здрасьте, ни до свидания… Подумал: «Да наплевать им, сидят, кудахчут про отцовские мнимые увечья». Отругал себя: может, надо пойти вместе с Шаманом в сторону дома, успокоить отца с матерью, а завтра утром уже на свежую голову вернуться к Крюгеру?

Вспомнил про невозможную дверь, которую, оказывается, Новенький тоже видел.

Что-то тут было не так.

Это была его дверь.

Его собственная – и больше ничья.