Кто как просыпается. Одни с ощущением чуда нового дня и веры в светлое будущее. Другие с гудящей головой и желанием похмелиться, а потом уже трудиться и развиваться в угоду тому будущему.

А я вот… с мужиком, стоящим у головы. Клещи ко мне тянет, едва губы не коснулся хищным, заострённым металлом. Комомир, не Комомир, а рефлексы сработали моментально!

Как бы не изнашивал тело Сеня, но бравый космодесантник Арсений Фокс точно знал, что лучше свалиться с печки по утру, чем позволить себя коснуться мужику в непонятной ситуации.

Рухнув на пол, перекатился, подскочил.

— Что происходит?

Александр Егорович Невсуев только отбросил металлические клещи в сторону и замычал недовольно.

— Сан Горыч, ты чего? — воскликнул я второпях. — Обиделся, что ли? Нормально же вчера сидели!

Глухонемой схватился за топор у печи. Как водится, молча, но показательно.

— Товарищ Невсуев, да сделаю я забор! Как и обещал. Дайте только умыться! — добавил я, но это не помогло. — Или вы насчёт Янки расстроились? Так это всё дело молодое. Но — не ваше!

Он слушать не стал, только на губы смотрел. Замахнулся залихватски, и ка-а-ак рубанёт!

Я увернулся. Топор угодил в печку, распорол лишь матрас. Тот обиженно начал сползать с края. Одно дело, когда на нём двое чудят летом. И совсем другое, когда все разбежались.

Обстановка на кухне накалялась. Пришлось выскочить в столовую.

— Яна! Яночка-а-а!

Фермерши видно не было. А вот отец был не в духе и быстро нагонял. Вскоре он оказался ближе, чем хотелось бы, загнав за стол, где скопились стулья.

— Яна Александровна, угомони отца! — вновь обронил я громко и развернулся к врагу лицом. — Александр Егорович, ну вы же разумный человек! Остепенитесь!

Подхватил стул для обороны. Получилась та же ситуация, что с укрощением львов и тигров. Держи перед собой, немного тыкая в противника.

Но если в руках дрессировщика был ещё и кнут, то в моём случае только торчащие наружу ножки. Не заточенные даже.

— Чего удумал убивец? Мне ещё идти рыбу с закидушки снимать через половину деревни. Ребятам на завтрак. Или на обед пригодится. Некогда в «Раскольникова и компанию» играть. Успокойся!

Он замычал и вновь замахнулся топором. Замах, надо сказать, широкий, не придерживает. Так делает человек в состоянии аффекта. Когда себя в гневе не контролирует.

— Ты чего это, Горыч? Убить меня вздумал? На моё место бригадира в ТЛУРе метишь? Так я так тебе его отдам! Приходи, когда хочешь!

— А-ай-ай-ай! — загудел он, толком не выговаривая ни слова, только вновь рубанул.

Лезвие угодило в одну из ножек стульев, отсекло её как лазером. Что не говори, а топор фермер точить умел. Острее ножа. Хоть брейся таким.

Оно и понятно. Не колун, а для разделывания полешка на растопку сделал.

Горыч вновь пошёл на сближение. В глазах поволока. На губах слюнка. От подобострастия, вероятно. Не может же человек бешенством болеть. Там совсем другие симптомы. Пить хочется, но не можешь. Хотя, безумие — подходит.

— Какая лошадь тебя укусила?

Вроде глухонемой должен по губам читать. Но либо не слушает, либо не хочет.

Понять можно, дочь одна. Но всё-таки совершеннолетняя! Вольна за себя сама решать.

С другой стороны, может я ей жопу порвал? Чего она там ночью кричала?

И тут я вспомнил прошлую ночь. Отрывочно. Можно сказать, фрагментарно. Яна чудо, конечно. Сама, всё сама.

Жаль, что отец расстроился. Я ведь и жениться могу. И с конями помочь. И с козлом пободаться, если партия прикажет… Но где та партия, когда она так необходима?

Фермерша не появлялась. А фермер так резво замахнулся, что вперёд подался.

Я тут же отбросил стул, подскочил под руку и приложил его лбом о стол. Крепкий. Выдержит… А насчёт стола не знаю.

Бой закончился безоговорочной победой. Я подхватил тело подмышки и поволок на кухню. Хотел взять на руки, но силёнок на хватило. Кто ж без зарядки с утра надрывается? Егорыч мужик что надо, здоровенная детина. Килограмм девяносто, плюс-минус. Пойди поработай каждый день на свежем воздухе. Не всякая глиста выдержит.

Уволок на кухню, уложил на матрас в уголке, завернул. Мягко, не дует. Чего ещё надо?

Топор только подальше спрятал, в сенях. А когда вновь вернулся на кухню, взгляд невольно зацепился за клещи. Спросонья показалось, что кузнечные. Такие, какими можно гвоздь выдернуть из шпал или держать кусок раскалённого металла в кузне. Но нет — медицинские щипцы оказались. Стоматологические. Из нержавеющей стали.

Зубы такими дёргают.

Мужики зубы не дёргают другим со зла, если в гестапо не служат. Если вздумал морду набить и с кулака моляр там, или премоляр вынести — куда не шло. А так… зачем ему мои зубы?

Я невольно пошерудил языком в пустой «восьмёрке» и задумался. Колька выбил, вроде. Сам не помню, но и Сеня не помнит. Вроде ситуацию в деле записана. Надо будет перечитать.

Посмотрел на притихшего фермера. А что, если он второй мой «маячок» хотел вырвать? Или капсулу с ядом раскрошить. Но… зачем?

Невольно пощупал пальцем «восьмёрку», противоположно-расположенную от пустой лунки. По ощущениям, так самый тонкий зуб из всех. Такой, что надавить и раскрошить можно, если кусок железки прижать или орех. Если просто мясо жевать, не развалится. С материаловедением у нас в моём времени полный порядок.

В любом случае — хрень получается. Если маячки выдрать собрался — назад меня выкинет в мой мир, связь квантовая или какая иная, нарушится. Соединение между мирами пропадёт. А если кубышку с ядом вскрыть хотел — то яд тот медицина современная ещё с полвека не обнаружит. Вскрытие ничего не покажет.

Или «банк» хотел захватить? Но ведь это знать надо, что рвать! А откуда ему знать? Я такого рассказать не мог и по пьяни. Себе не враг. А Сеня не знает.

А может, он просто-так? Отомстить за дочку? И я сам себе выдумываю?

Сунул щипцы в карман и в раздумьях, вышел на крыльцо. Хорошо поутру, солнце из-за деревьев просвечивать начинает. В корыте перевернутом для воды животным Навзад валяется.

Хорошо устроился.

— Просыпайся, трудяга горемычный. Топором тебя с утра будить не буду… Но лучше нам отчалить.

Гуран задёргал ножкой, потянулся:

— Топором? Зачем топором? Лучше… чая.

— Короче, приходи в себя. Чаёвничать в лагере будем.

Тут я увидел Яну. Она суетилась у сарая спозаранку. Деревенская жизнь ранняя. Сначала ты скотину кормишь, потом она тебя… зимой мясом.

От дома до сарая не докричишься. Неудивительно, что не слышала. Но и меня утром растолкать могла, чтобы вместе всё папе объяснили.

Могла? Могла!

Решительно умывшись остатками воды из наклонённого корыта, я прилизал чёлку и пошёл прямо на неё. Пусть объясняет откуда у фермера стоматологические прибамбасы.

— Ян… что происходит, а?

Она повернулась, вся такая красивая в рабочем комбинезоне. Улыбка до ушей. Вёдра отставила и говорит:

— А что происходит?

В качестве первого аргумента я прибор из штанов и достал… медицинский. Помахал перед глазами щипцами.

— Что это?

— Как что? — удивилась Яна, подошла и обняла. — Щипцы конёвые. Ну или конячие. Для животинки нашей. Ты где их взял?

— Конячие? — удивился уже я. — А… зачем?

— Ну ветеринара часто не дождёшься, а когда у коня или лошади зуб болит, самим рвать приходится. Они же звереют от боли. Надо профилактику делать, понимаю. Но лишний раз не почистишь. Рук на табун не хватает. Лошади долго живут, вот лечить и приходится, чтобы жизни радовались.

Снова улыбнувшись, показывая ту радость, она меня и обняла.

Целует в щёку, шею, принюхивается, как к родному. А у меня в голове вопросы одни. На поцелуи отвечать некогда. Забор ещё чинить, рыбалка, опять же, школу разбирать надо. Дел невпроворот. Как коммунисты вообще успевали плодиться?

— Слушай, — говорю ей. — А чисто в теории. Вот если бы твой отец взял топор и начал меня на половинки делить, то ты бы меня где похоронила?

— Ты чего мелешь? — удивилась она так искренне, что даже ластиться перестала. — Мой отец в жизни и мухи никогда не обидел.

— Но он же на Войне был. Людей убивал.

— На Войне был. Убивал, — ответила она. — Но людей там среди врагов не было. Только… фашисты.

На этом все вопросы и пропали.

Запах только остался. Женский. Манит, главное магнитами. Я, конечно, минус. Она, несомненно — плюс. И такая тяга пошла, что тоже плодиться и размножаться захотелось. Меня если и пустят в расход, то маленький Сеня ещё пригодится человечеству.

Уже сам, осознанно, подхватил её на руки и в сарай понёс. Тело вроде как само говорит, что делать, не Сеня подсказывает. Словно знает то тело, что на втором этаже сена много лежит. И нам полежать можно. Поваляться даже минутку. О высоком поговорить. Сразу после низкого, конечно. Если убивают тебя день-через-день, то жить тоже хочется.

Кеды долой! Подол повыше, отставить галоши!

Покушение на второй план и отошло. Перегрелся отец, с кем не бывает? Черти утром померещились или синдром какой послевоенный разыгрался. Не каждую ночь всё-таки дочка как резанная кричит. Может и заметить не успел поутру, что жива-здорова. Разпереживался. Я бы за свою дочь не только зубы подёргал. Отцовская это доля — беречь самое дорогое.

Невольно присмотрелся даже. А на ней ни синяка, ни царапины. А жопа если и надорвалась где невзначай, то сразу не разглядеть. Как на вид — целая. Милая даже. Сама дева рыжая ран не показывает. Скромная потому что. Новый опыт ей интересен. Чего о старом вспоминать?

Сено, главное, прошлогоднее. Залежалось. Помягче должно быть. Пахнет уже не лугом, а пылью. Так что больше нюхаю женщину вспотевшую.

У самого капля по лбу течёт, не смахнуть. Руки заняты прекрасным полом. Эх, и нелегко трудиться с утреца без завтрака. Но тело говорит, что — удобнее так, пока жары нет.

Я не знаю, что с моим миром было не так, где насчитали сотни полов. Вот же единственно верный пол с одной стороны — прекрасный. А я беру этот прекрасный и… как сильный пол, сам сил набираюсь. А всё остальное — накипь мышления.

— Сеня, не отвлекайся! Сеня… Се… Сеня-я-я-я!

И говорит так чувственно, аж душа радуется.

Простонала Яна так, что лошади внизу уши навострили, а кони копытами начали дёргать и ржать озабоченно. Следом смотрю — поплыла девица.

— Ссс-е-ен-я-я-я, — говорит томно.

И ведь веришь ей. На слово.

Как лоза вокруг дерева вьётся, так и рыжая решила, что не стоит нам по отдельности жить. Семья, мол, ячейка общества. А общество это приятное на вкус и вид. Ощущений полно и в старости будет что вспомнить.

А я что? Я парень согласный! Отработку в лагере закончу и сразу сюда, ферму поднимать и с отцом мириться.

Вернув одежду обратно на тело, я пот со лба вытер и говорю:

— Яна, ты давай пока заявление в ЗАГС. Или чего тут у нас есть? А я школу разберу и дальше на всё согласен.

— Ты чего это? — рассеялась она. — Жениться на мне собрался?

— А чего нет? — спрашиваю её, как человек ответственный.

Нас же как в космоинституте учили? Нашёл женщину, получил согласие, внедрился — женись… если денег хватит. Две коморки в одну сольют на размене. И на двоих уже почти двадцать квадратных метров будет. Кровать можно двуспальную ставить. А что ещё семейным надо?

С женщинами в нашем мире вообще проблема. Пока разберёшься, какого она пола психологически, каких религиозных предпочтений, политических взглядов, «за», «против» или «нейтральна» в вопросе «зелёных», в сторону матриархата ли больше смотрит или патриархат предпочитает, «равная» ли, за «слабость» или за «сильность»… считай и нет женщины той.

Слишком большой набор на одну ячейку общества выходит. Пока подбирать будешь — устанешь. А как подберёшь, так уже и не вспомнишь зачем.

Здесь же всё проще как-то. Но не значит, что хуже.

— Вот уже нет, Сенечка, — подскочила она следом, без всяких разговоров трусы с ромашками напяливая на белую попку. — Ты сначала меня добейся. Поухаживай там, конфетно-букетный период я ещё когда увижу? А?

Я кивнул. Права женщина. Мало переспать, имя узнать и руку подставить, помогая с лестницы спуститься. Надо ещё и за душу взять. Раз хватило смелости на грудь ухватиться.

— Понял-принял, — ответил я, едва не вытянувшись по струнке. — Разрешите идти выполнять?

— Дуй, — усмехнулась она и мы оба на ворота сарая внимание перевели.

А там Навзад стоит с молотком в одной руке и ведром гвоздей в другом. Откопал где-то.

Говорит недовольно:

— А я вас везде ищу… Забор-то чинить будем?

— Будем, — отвечаю ему с улыбкой.

Старик теперь хоть каждое утро может с топором будить. Хрена лысого меня теперь с этой фермы прогонит! Все заборы в округе починю или новые поставлю. Лошадей переловить и обеззубить? Давайте их всех сюда!

Мы пошли по периметру, проверяя целостность структур. Застучал молоток. Зазвенела пила. Потащились доски из сарая.

Яна вскоре явилась к забору. С котомкой еды и молока крынкой. Вручила всё, работу оценила и говорит:

— Слушай, Сень. А чего это отец на кухне прилёг?

— Так он хозяин здесь, — говорю, снова пот вытирая. — Где хочет, там и ложится. Устал вчера, видимо. Мы это… пойдём, пожалуй. Работы ещё много.

Улыбается в ответ дама рыжая, косынку на голове поправляет и спрашивает словно невзначай:

— Вечером-то ужинать придёшь?

— Приду, — говорю. — Как не прийти?

И на Навзада смотрю. А тот отвернулся обиженно и первым в лагерь зашагал. Про него речь уже не идёт.

С другой стороны, о напарнике тоже подумать надо. Что ему, бедолаге, каждый раз в корыте просыпаться? Неудобно! Решать надо со спальным местом. А потом уже и в гости наведываться. Всем должно быть хорошо в Комомире жить. Иначе на кой он нам сдался?

Вернулись в лагерь к девчонкам. Сидят надутые и голодные. Волками смотрят. Но взгляд сразу потеплел, когда молоком и хлебом поделились.

Что еда? Я и так сыт впечатлениями. А чем ссыт Навзад вообще никто не спрашивает. Потому что лишнее это. О деле надо думать. О работе. Кто ударно отдохнул, ударно трудится должен!

Оглянулся на школу. Стоит ещё. Никуда не делась.

— Ну что, товарищи? Кто хочет ударно потрудиться? — говорю первым.

Они втроём переглянулись, главное. И тут я о важном вспомнил.

— Короче, делаем так, — говорю им. — Вы пока начинайте. А я за рыбой пошёл. Вернусь — чего-нибудь придумаем по части покушать. Вопросы есть?

— А что это у тебя за волос рыжий на плече? — тут же спросила Нюра.

Могут и побить сгоряча. Но я тут бригадир. А бригадиру что? Главное вовремя руку поднять и указать на текущий объект работы.

— Оставить вопросики, товарищ Нюра, — говорю. — Вы чего мне тень на плетень наводите? Вам среди коней на сене ночевать не приходилось. Мало ли там каких волос осталось? Вы на раскладушках с комфортом спали. Помолчали бы, гражданочка мыслям своим бесхитростным. А то не подработаем утром. И всё, молоко с хлебом пропадёт. Да, Навзад?

Напарник промолчал.

— Больно надо, — буркнула Люба, брови вдвинула, губы в линию стянула и первой в школу пошла.

Обиделась что ли?

Нюра рядом с ней козочкой поскакала. Гуран следом пошёл. Мигом все разошлись.

Надо будет навык управленца подкачать. Товарищи они мне, в конце концов, или я конь педальный?