Это оказалась не жена. Дочь! Кровь сразу взыграла, сонливость как рукой сняло. Ей лет двадцать. Щёки — кровь с молоком. Взгляд строгий, пронзительный. Судя по уверенному виду, только что остановила на скаку коня и вот-вот готовилась подпалить избу, чтобы закончить миссию на день из категории «долюшки женской».

Фермерская дочь. Территория приусадебного участка оказалась внушительная. Идти по полю устали. А это только — кратчайший путь. Рядом дорога за лесом пролегала, и снова заборы, заборы, заборы. Не в рост человека, ограждая себя от реальности, но условные, что из пары продольных досок и на километры вперёд просматриваются.

Взглянув с высоты птичьего полёта, можно было определить, что участок за лесом измерялся десятками, если не сотнями гектаров. На ним расположены загоны под скот, луга для выпаса, сараи, амбары и иные территории, огражденные мелкой решётки для кроликов и птицы. Сразу не разобрать.

В темноте можно разглядеть силуэты тракторов и сеялок. Техники под целый колхоз, но в почёте ручной труд и традиционный способ обработки земли, судя по наличию коней, лошадей и прочих недовольных кобылиц на пороге.

Фермерство… Как такое возможно?

Скорее всего я упустил решения Центральной Коммунистической Партии касательно развития индивидуальных сельхозугодий, где Комомир сказал нечто вроде: «Земля — для всех! Берите, сколько хотите, если есть силы обрабатывать».

Оно и понятно. Всё равно продавать ничего нельзя. Можно только отдавать. В лучшем случае — менять. Государство снабдит тебя горюче-смазочными материалами, техникой, запчастями и поддержит в трудные временами кормами с сеном с соседних районов, но будь добр — сдай всё, что сам съесть не можешь на благо процветания мира.

Выходило, что фермерство без влияния капитализма — это работа для души. Не для прибыли. Оно и в моём мире почти всегда было убыточным, держалось на дотациях.

Я моргнул, пропуская аналитику между ушей. Образ чем-то огорчённой девушки никуда не исчез.

Уперев руки в боки, на пороге всё также стояла рыжая кучеряшка-сью в мужской светлой рубашке с закатанными длинными рукавами, с расстёгнутыми верхними пуговицами и в шортиках настолько коротких, что наши с Навзадом взгляды невольно застыли на границе любопытства и бестактности.

Ситуация могла перейти и в распутство, но в рядом с девушкой стояли вилы, подпирая порог. Два удара — восемь дырок.

На грудь, конечно, смотреть можно. Выдаётся вперёд, очерченная рубашкой. Но первая же неудачная шутка по этому поводу могла закончится печально.

— Папа, ну сколько можно тебя ждать? Ужин же стынет! — высказала девушка скорее для нас.

Для папы же пальцы замельтешили у её рта, складываясь в причудливые узоры.

Почему меня не научили языку глухонемых? Наверное, потому, что в моём мире было всего вариантов семь, что характерно для разобщённого мира с двумя сотнями странами, где всё решали те самые семь основных.

В едином же мире победившего коммунизма, наверняка, существует один вариант. Либо старый, но вобравший всё лучшее, как и положено нормальному человечеству. Либо новый, созданный умными людьми для нуждающихся людей без оглядки на традиции, культуры, верования и прочие частности.

Мужик что-то показал в ответ. Как по нам, изобразил так усталость. Дочка сразу захлопотала рядом с ним. А когда нашлось и на нас время, добавила:

— Мальчики, я баню истопила. Не желаете помыться перед ужином? Разогревать уже не буду, новый приготовлю. Не ожидала гостей. Я — Яна. Яна Невсуева.

Наши глаза наши загорелись. Кто от такого откажется?

Представились по очереди, я вкратце описал ситуацию насчёт ночлега и нашего замысла со школой и забором.

— А, ТЛУР. Слышала, да. Дело нужное, — кивнула Яна и повела к бане. — Мы не топили. Но дрова приготовлены. Топитесь, да мойтесь. Мне как раз нужно полчаса-час, чтобы мяса пожарить. Жарко, вытопится быстро.

Баня оказалась отдельно стоящим зданием с печкой-каменкой. Внутри, прямо в прихожке, была пробита колонка. Воды накачать можно ручной подкачкой.

Технология проста. Заливаешь кружку воды в трубу, создавая «тягу» между дном и поверхностью. «Качнул» вверх-вниз ручку, поднялась вода на давлении. Только успевай вёдра под кран подставлять и бери, сколько надо.

Холодная течёт, но не ледяная. На дне бочки песка нет. Значит, вода поднимается с глубины не менее, чем в восемь-девять метров. Не настолько чистая, чтобы пить, но отлично подходит для технических нужд и для того, чтобы помыться.

Мы быстро наполнили бочку холодной водой, что стояла в парной, натаскав двадцать вёдер. Затем вёдер шесть влезло в ёмкость у самой печки в парной. До полного налили.

Внутри печи со стороны предбанника-раздевалки дрова заложены, газета напихана, щепки подложены. С этим не обманули. Оставалось только спичку горящую поднести. А дальше всё просто — пламя нагреет печь внутри парной. Наверху камни расколются. Рядом бак с холодной водой нагреется, вот тебе и вода горячая.

Бери её уже из парной, смешивай в тазике с бочкой из холодной и мойся в своё удовольствие. Для профилактики всех заболеваний температура окружающей среды градусов до ста двадцати разогреется в парной, а если очень надо, то и сто сорок выдаст. Если мало, то ковш бери с горячей водой и на камни плескай на печи. Раскалённый пар добавит ощущений.

Камнями печка обложена. Поэтому её и зовут — «каменка». По сути это сваренные куски железа, с трубой для вывода дыма наружу, емкостью для воды присутствует, что соприкасается с отделом для дров внутри. А снизу поддув расположен, чтобы воздуху было откуда приходить, чтобы температура не падала.

Холодный воздух снизу притекает, горячий сверху выходит — через трубу. Физика в действии. Все довольны.

Камни речные сверху лежат не просто для декора. Холодной водой их польёшь — пара сразу много будет, но быстрее остынет. Горячей полей — тот же жар, но быстрее снова нагреется. Главное — совсем не залить.

Пар будет в любом случае, если раскалиться булыжники успели. Железо плавится при температуре свыше 1500 градусов только. Дрова печку за час-другой даже докрасна не расколют.

Если топить долго, то и температура в парной поднимется выше, чем в сауне, где электропечь разогревает быстрее помещение, но каждый следующий градус уже с трудом ей даётся. Такую и поливать толком нельзя, чтобы не замкнуло от воды… Но всё равно поливают, поливали и поливать будут, надеясь на гидрофобное покрытие.

Баня — она другая. Это трест дров от костра, заточённого в железном крематории. Это пар за уши хватает, но не рвёт. Это жар, что тревожит саму душу. Организм думает, что дни его сочтены и активно потеет.

Мало просто сидеть: мылиться надо и водой себя поливать. А ещё нужны веники, чтобы точно жар победил хворь, да расслабил как следует тело! Гоняй пар веником, истязай себя и других, многим только в радость. А другие в баню не зайдут. Постерегутся.

Замочив берёзовые свежие веники в тазике, мы уселись в предбаннике в ожидании растопки. Разделись, честно поделив выделенные нам махровые полотенца.

Пока время есть, можно и трусы постирать с носками в глубоких тазиках. Мыла восемь кусков хозяйственного на глаза попались. Покоятся в углу. И три — туалетного рядом. А вон и полочка с шампунями стоит модельным рядом.

Я приблизился, приглядываясь. Шампуни в стеклянных баночках все. До широкого применения пластика ещё далеко. А может и вовсе до его массового применения не дойдёт. Остановятся на стекле, алюминии и конопляных авоськах.

Конопля в СССР выращивалась в промышленных масштабах вплоть до 1987 года, когда был введен окончательный запрет на частное культивирование этого растения. Мастера коноплеводства со значками передовиков соврать не дадут.

Вред? До этого боролись лишь с отдельными сортами травы, что содержали большое количество наркотических компонентов. А до «1950-ых» так вовсе любую выращивали, потому что никому в голову не приходило её курить и легализовать также, как марихуану в моём мире.

Вчитываюсь в нехитрые названия шампуней в стекле: «лесной», «с хной», «кря-кря», «забава», «ландыш», «солнышко». Есть и в тюбиках: «яичный» и «желтковый». Видимо особым спросом пользовался бальзам-ополаскиватель «балет», так как его оставалось совсем мало.

— Навзад, этот не бери. А то хозяйка обидится.

— Да мне и мыла хватит, — ответил напарник и замочил носки с семейными труханами прямо в холодной воде, после чего принялся безжалостно мылить их хозяйственным, 72,5 процентным.

Мылилось слабо. Почти не давали пены и шампуни. Размочив мочалки в тазиках, мы скорее тёрлись кусками мыла, чем мылились. А потом я допустил большую ошибку и полил «лесным» на голову.

Не то, чтобы мои волосы тут же оплавились, но когда даже самая маленькая капля угодила в глаз, жечь начало так, что промывал тремя ковшами.

До технологии «не щиплет глазки» ещё далеко.

Но чёрт с ним, с мылом и шампунями. Когда разогрелась вода и распаренные веники пошли в ход, мы начали мутузить друг друга так, что грязь дезинфицировалась от одного намеренья выжить в этом обжигающем аду.

Это довольно странно: сидеть в окружении пара при ста тридцати градусах по Цельсию, на грани жизни и смерти. И дышать полной грудью.

Глаза выжигает, кожу щиплет, пот течёт градом. Но, мать его, хорошо!

Ноги после долгой дороги расслабились. Спина распрямилась. Самое то прилечь на деревянную полоть и ни о чём не думать. А затем подняться, вылить на себя ведро холодной воды из запотевшей жестяной бочки из оцинкованного ведра и в себя приходить уже на улице.

В очередной раз стоя на улице в одном полотенце среди комаров и прочих ночных созданий, залетающих на огонёк предбанника, я и понял, что постоянно думаю о Яне. Может и не я думаю, а Сеня. Тело-то молодое. Но чем больше думается, тем теснее в полотенце приходится.

Вот же гад. Всё никак не успокоится! Мало ему Лены было, Нюру с Любой испортил. А теперь на рыжих фермерш потянуло?

Ещё три ведра холодной воды на голову привели в себя. О работе надо думать! О долге. Об ответственности, в конце концов! Что я как малолетка озабоченная, которой чужд контроль?

Розовые и довольные как молодые поросята, мы облачились в подсушенную у печи одежду и вернулись в дом свежие. Со стойким запахом ромашки и прочих лесных трав.

Запах лесного шампуня в точности определял его название. Что-то из полыни с полынью, вымоченное и настоянное на полыни, конечно же.

Запах жаренного мяса сбил ещё в прихожей просторного дома. А когда нас усадили за широкий стол на восемь персон, я только рот открыл.

Богато!

А потом присмотрелся — практично.

Стол сам мужик сделал. Его представили нам как Александра Егоровича. Поговорить с ним толком не удавалось. Но показывая на стол, а затем и на стулья, он постоянно переводил палец на себя, бил кулаком в грудь.

Так мы и поняли, что почти вся мебель в доме сделана его руками, от кухонного гарнитура и кроватей до табуретки в прихожей и резных ложек. Всё из деревьев и кустов, что росли в ближайшем лесу. Куда там плетёному ротангу?

Значит не амбар рядом, а лесопилка. Мне слабо представлялось, что работает он на этой всей территории один. Видимо приходят люди днём, а ночуют у себя по домам.

Яна нажарила говядины с овощами с гарниром из гречки. Политый подливкой, он пришёлся всем по вкусу.

Мясо жестковатое, томили не долго, но нет ничего в мире вкусней. Ведь вегетарианец в переводе с индейского — «плохой охотник».

Порадовал хлеб домашний. Не знаю какой он закваски, но я умял кусков шесть, пока не понял, что хлеб — это тот же рис по идее.

Ещё в процессе ужина Александр пристально посмотрел на меня, подмигнул и достал из-под стола наливку. Она же — «вишнёвка». Выглядит как сок, а сколько градусов — так сразу и не сказать. Аппаратуры для измерения нет.

— Прошлогодняя, но забористая, — даже не стала поучать отца Яна, и сама разлила по четырём высоким металлическим кружкам.

Мы выпили за знакомство и мир стал другим. Добрее, светлее от дружеских улыбок и ярче от лампочки над головой.

Вишнёвка шла, что сочок. Пил бы себе и пил. За разговорами незаметно опустела массивная двухлитровая бутылка из тёмного стекла. По пол-литра на брата — сущие пустяки. Сеня наверняка больше пил.

Но полный трудовой день, да баня в сочетании с наливочкой быстро сделали из меня куклу. Приподнявшись, я вдруг сел обратно.

Улыбнулся. Смешно!

Да чтобы я, Арсений Фокс, бравый космодесантник и лейб-гвардии боцман, пал жертвой какой-то виноподобной жидкости, что даже не горит⁈

Навзад с Александром вышли на улицу перекурить, посмеиваясь над слабаком. Напарник рассказывал фермеру о том, как по молодости лазил по Алтаю в вересках. А тот и рад слушать. Подмигивает чего-то, кивает важно и курит сигарету без фильтра. Напились оба в хлам. Но виду не подают. Идут, шатаются, но поддерживают друг друга и потому не падают.

Вот она — коллективная выручка.

Яна, заметив мои очередные попытки подняться, тоже улыбнулась:

— Пьётся как сок. Можно сразу не заметить. А вот ноги потом отказывают, — заявила она.

— Почему? Это… что… яд?

— Какой тебе яд? Натурпродукт! — рассмеялась девушка. — Батя туда просто мёда добавляет. Потом не может остановиться. Экспериментирует, чтобы от брожения все ближайшие заборы не покрасили.

— Перегоняет, значит?

— Да, партия не против самогоноварения в личных нуждах. А после сцеживания и повторного перегона чаще всего медовуха и получается. Отличный эликсир для тех, кто не может уснуть выходит. Спать будешь, как убитый.

— Я не хочу спать! — заявил я и снова попытался напрячь расслабленное тело. — Мне же… посуду надо помыть.

Посмотрел на стол, заставленные тарелками и опустевшей хлебницей. И вспомнил, что посуду мыть в частном доме не так просто.

Точнее, совсем не просто. Трубопровода пока нет. Есть тазик с водой холодной. И ведро с водой подогретой. Замачивай, поласкай, три. Веселись, одним словом.

Подхватил свою тарелку, чтобы пойти и вымыть обо что-нибудь. Да хоть в той же бане! Но Яна вдруг сблизилась, вырвала тарелку из рук и прошептала на самое ухо:

— Знаешь, Сеня… А ещё у этой наливочки есть один забавный побочный эффект.

— Про… про… — я хотел сказать «пронесёт?», но тут рука легла на коленку. И пришлось продолжить. — … продолжаем разговор!

Яна вроде только плечо подставила. Вроде совсем немного за руку придержала, как вдруг телепорт сработал.

Сеня, изголодавшись, перехватил управление! Уже не я управляю, а он. А я лишь сторонний наблюдатель.

Мы из столовой в кухне оказались. А там печка кирпичная, широкая. По старому стилю сложенная. Такая, на которой после протопки в день, на ночь спать укладываются.

Носитель вроде только моргнул, а Яна уже на печку подсаживает. Обувь вниз полетела, штаны гравитации покорились.

Не успел удивиться, как смотрю на девушку между ног, а та пальцем по змею обнажённому постукивает.

— Я же говорила… Вот и побочный эффект.

Женьшеня туда он туда добавляет, что ли?

Рубашка полетела на пол следом. Яна как вторую кожу сняла. Вроде и не двигалась, а шортики на табуретке оказались. Запрыгнула на печь, грудью прижала. Тут я и понял, что некуда отступать. Хочешь, не хочешь, а отмыли, накормили, раздели, теперь и обогреют.

Гостеприимные люди, да сбережёт вас партия!

В жизни у леса есть тоже один побочный эффект. Мало того, что здоровой и выносливой как лошадь становишься, так ещё на натурпродукте и травках диких желание такое накапливается, что хоть гарем заводи… Со всеми справишься.

Главное — хозяйку как следует отблагодарить. Потому что женщины у нас — огонь! А всё другое приложится.