Странно идти домой, когда отсутствует само понятие «дома». Но издалека видно дымок от костра и становится немного легче. Уже кипит чайник, варится рис. Картошка запеклась. Теперь остывает на кирпичике неподалёку, чтобы руки не обжечь. Снаружи может и быстро остынет, а внутри долго — пекло!

— Я вернулся. И голодными не останемся, — заявил сходу, передавая рыбу с руки товарищам и куриные яйца товарищам, завернутые в майку для облегчения транспортировки.

Всё-таки в карман не положишь. А курицы ещё не настолько умны, чтобы и упаковку сносить.

— Сейчас часть рыбы пожарим кусками, а часть на уху пойдёт, — пошли инструкции. — Сварим. Будет вместо супа.

— Правильно, — добавила Нюра, забирая рыбу. — Жидкого за день тоже хочется. Ушицы похлебаем.

Оглянулся. Обустройство лагеря шло полным ходом. Навзад поставил стол, сформировав из двери и четырёх пеньков устойчивое, широкое пространство. И теперь богатырь занимался тентом и палатками.

Рядом прямо на дерево развешивала бельё Люба, за неимением бельевой верёвки.

Верёвки они продукт многогранный. И на тенты ворчливому гурану нужны, и девушкам для хозяйственной деятельности пригодятся.

Русовласая дама, надо сказать, щеголяла перед всеми в трусиках и бюстгальтере. От чего Навзад едва шею не сворачивал.

Двойственный человек. Верёвок не даёт, а глаз оторвать не может.

Я посмотрел следом на Любу. Эротично, но ничего необычного. Трусы всё-таки без дырки на заднем месте. Широкие такие, мягкие и надёжные. В горошек.

Правда, на продуктивность коллектива выходка с загаром влияет. Стол поставить гуран успел, а вот дальше — всё из рук валилось у сотрудника.

— Бесстыжая, — буркнула и Нюра про конкурентку, чистя и нарезая рыбу на ближайшем пеньке с особой злостью.

— Лето, загорает человек, — отметил я, невольно поглядывая на стройную фигурку снова и снова.

Да анорексии один шаг, но пока этот шаг не сделан — есть на что посмотреть.

— Каждый может себе позволить…

— Пусть идёт на речку и там жопой светит! — не унималась казашка со своим внутренним цензором.

Но затем тоже сняла верх, оголив плечи и показывая белый как снег бюстгальтер. Поворчала:

— Тут всё-таки школа. Общественное место. Ещё и детское.

Посмотрел в третий раз. Хороша же!

Да и конкуренцию подогреть не помешает:

— Ну, во-первых, бывшая школа, — уточнил я для Нюры. — А во-вторых, почему, собственно, только купающийся может щеголять в таком наряде у реки или озера? Мы если захотим, тоже свой котлован выкопаем на окраине бывшего спортивного поля! Нам никто не ограничивал в затеях!

— Зачем это нам котлован? — не поняла казашка.

— Потому что Комомиру чужды двойные стандарты! — включился внутренний оратор следом, что только учился быть бригадиром. — Каждый может рухнуть на дно… так сказать… ямы с наследием… Но каждый может выбраться и отмыться! Потому что человек — звучит гордо. А наше дело правое!

Казашка хмыкнула, ненароком поправляя сползшую бретельку.

Вот когда не улыбается, человек как человек. В труде даже красивее стала. А зуб всё-таки можно поставить. Просто в район нужно съездить. Тли подождать пару-тройку лет, пока стоматолог начнёт по предварительной записи принимать, а не с ходу в порядке очереди.

Подошёл, приобнял сотрудницу. Заявил, чтобы приободрить:

— Верю, Нюра, что за стол на четверых мы уже сядем как команда. Ты посмотри на эти прекрасные пеньки-стулья. Старался товарищ наш!

— Ага, но не до конца, — подчеркнула она. — Полная задница заноз будет. Но говорят, как массаж, это даже полезно.

— Навзад же о практичности думал в первую очередь! — говорил я нарочно громко, чтобы расслышал напарник и оценил.

Нюра кивнула и без дальнейших слов разделась до трусиков. От чего Навзад взвыл. А я приподнял бровь.

— Что? — усмехнулась она. — Я тоже загораю… На закатном солнце полезно! Да и сам говорил, в безумии нашем нам никто не ограничивал!

Я скривился, стараясь не думать о женщинах чрезмерно много за какой-то день. Есть задача. Дело. А о девушках потом!

Но чтобы меня, Арсения Фокса, бравого космодесантника и хроно-разведчика в чине лейб-гвардии боцмана, бить моим же оружием⁈

Посмотрел на Нюру с выражением крайней озадаченности. А та молчит и продолжает работать. Ловко так стучит ножом, не придраться.

Тут-то я и понял, что есть в теле носителя что-то мужское, солидарное и одобряющее это дело.

— А вот и… загорай. Хорошо придумала, — добавил тише.

Она улыбнулась. Я отвернулся. Если следом разденусь, то озадаченность уже не только на лице обозначится. Всё видно будет. А у меня здоровье слабое. Прав Борисыч, не выдержу длительный забег. Тренировки нужны.

— Так… Значит, — забормотало сознание, стараясь отвлечься. — С посудой у нас проблема. Тарелок нет. Только ложки.

— Ага. Надо добыть, — говорит Нюра.

Ушица запахла бодро так. Отвлекло только то, что на поле вдруг кони прибыли. Если раньше я стадо коров наблюдал, то теперь и кони появились. Значит, другое стадо уже. Да меньше значительно. Робко, по одному-два экземпляра из леса просачиваются.

Когда сели ужинать, по полю уже носились жеребцы, кобылы. Ржут чего-то, друг за другом бегают. А один-единственный конь со всей ответственностью занимался своими прямыми обязательствами. Крыл, как мог.

— Что-то конины захотелось, — говорит Нюра и к ножу тянется.

Я нож перехватил.

— Это не наш метод, — говорю.

И мы, не сговариваясь, отвернулись.

Уха, всё-таки наваристая. Ушица с запашком от костра!

— Ммм… зашла! — не сдержал эмоций Навзад.

Есть что-то магическое в ритуале, когда все четверо хлебают из одного котелка, тут же лезут в другой котелок за рисом вместо хлеба и прикусывают печёный картофель.

Лица у всех после пару укусов как у трубочистов или шахтеров-передовиков.

Никто никогда не будет чистить картошку полностью. Голод торопит. Вот и получается, что раз укусил где чисто, второй раз где почище, а потом сам не замечаешь, как лицо в угле.

Руки ещё как будто уголь таскал в тележку.

— Сеня, ты как телок, который корову сосал, — отметила этот факт Люба. — А та словно на горе угля переночевала.

И главное, смеётся человек, а грудь покачивается. Манит. Киваешь только, погружённый в этот гипноз.

Мысли кончились. Возразить нечем.

Нет, всё-таки влияет на мужчину женщина в продуктивном возрасте. Некоторые называют этот процесс — «вдохновила муза». Но мы то прекрасно понимаем, в чём действительно дело. Просто… жениться хочется.

Вытер рот рукавом. Да только размазал. Зеркала нет. Не видно. А они в ответ только улыбаются. Девушки над моим видом. А напарник, глядя в сторону глаз их ненаглядных, да на сантиметров тридцать ниже взгляд опускает. Улыбается довольно.

Смотрю на Любу, пытаясь тоже глаза найти. А человек уже не тот. Он за гота сойти может или на Хэллоуин без дополнительной покраски просочится. Не знаю, остался ли в этом мире этот праздник, но чёрный цвет «натуральной помады» ей даже к лицу.

— Кто бы говорил! Сама то такая… красивая.

Смеёмся. Весело. Нет неловкости. Пионерские лагеря отучили. А также совместные турпоходы, зорьки, зарницы. Стоит вспомнить различные мероприятия и организации в школе, от индивидуальных клубов по интересам до общественных организаций, как понимаем насколько же нас это общество сплачивало. Сколько раз так люди на коллективных собраниях трудились и вместе проводили время? Мы же по сути одна семья давно. Один народ. Раса человеческая.

Жаль, я перемотал свои «золотые годы». Время, когда ответственности поменьше было, а простора и вариантов для манёвров побольше. Там же грамот пачка светила, летние лагеря манили, ступеней различных квалификации сколько мог пройти и разряды по спорту как орешки бы щёлкал. Олимпиады до кучи и светлая, беззаботная жизнь. А получилось как-то не очень. Вроде и Сеня не виноват. И я не виноват. Просто так сложилось.

Жизнь, короче.

Навзад даже лицом подобрел, когда котелок пустеть начал. Вычерпали почти половину, он и говорит:

— Ребят, а как спать будем? Раскладушки всего две. Палатка одна. Поставил ещё на честное слово. На колышки. Верёвки тонкой нет. А та, что есть, расплетена почему-то. Да и вообще короткая. Обрезок какой-то.

— Ну да, я расплел. Закидушку же надо было на что-то делать, — отметил я и на уху кивнул. — Результат на лицо. Вкусно же?

— Вкусно, — не стал скрывать напарник, но тут же предупредил меня. — Я если не высплюсь, работник так себе. Психовать начинаю… Сломаю ещё что-нибудь.

— Не, ну ломать ты можешь идти хоть прямо сейчас, — я кивнул на школу. — Пространства для манёвра хоть отбавляй. Но что палатку поставил — это уже хорошо. Завтра закрепим. Вроде не ветрено, ночь выстоит. А раскладушки мы дамам отдаём. Это не обсуждается.

— А мы как же?

— А сами пока шатёр над столом растянем, костерок сбоку прикроем и что-нибудь придумаем по ходу дела.

Кивнул напарник. Сказано — сделано. Воды только ещё принесли с колонки, запас в лагере создали. И посуду помыли на двоих, травой у той же колонки как следует потерев.

Вернулись и задумались над решением задачи. Палатка и раскладушки — это одно. А две дамы хоть и наелись, но ещё не разговаривающие друг с другом.

Так что две девушки в нижнем белье рядом друг с другом — совсем другое.

Я едва сдерживал улыбку, поглядывая то на одну, то на другую. Снимать больше вроде нечего. Но какая женщина не найдёт выход из положения?

Вот и девушки наши импровизируют как могут. То одна воду из кружки на себя случайно прольёт и бельё становится прозрачнее горной речки, то другая встанет так, что резинка слабину даёт и сползают бретельки, а то и трусики. Недалеко вроде, сползает. А глаз не оторвать.

«Ой!» — то и дело раздаётся в мини-лагере.

Им-то ничего, шутихи. А Навзад лицом краснеет. Смотришь на человека, а он застынет столбом и всё. Работа встала.

А сам сотрудник длиннее становится. Не везде, правда. Но надо что-то делать, спасать ситуацию. Новых йети мне тут только не хватало!

— И-го-го! — доносится уходящее с поля.

Стадо на ночь глядя пастух отгоняет. Оно у деревни большое. И все парнокопытные вместе пасутся. То один за ними смотрит, то другой. А вот лошади с поля никуда не спешили.

Тогда я и понял, что поблизости конюшня. Это значит, что сена у людей припасено прозапас. Тюк-другой дать могут. На нём и спи, раскидав у палатки.

Но зачем тащить вручную? Ни тележки рядом, ни мотоцикла поблизости. Может проще на сеновале и переночевать попроситься?

На раз хватит. А утром уже решать по ночлегу.

— Навзад, ты как к ночёвке на сене относишься? — на всякий случай спросил я. — Аллергии нет?

Он покачал головой, ответил:

— Да я-то и на земле у костра спать могу. Отец мой так и спал всегда в поле с седлом под головой. А дед, говорят, камень под голову подкладывал.

Нет, космодесант тоже учили на деревьях спать, в поле ночевать, да хоть на льдине дрейфующей жить, если Родина прикажет. Но то — для дела. А тут какие дела? Работа одна.

Но даже самому интересно стало. Спросил участливо:

— А прадед?

— Прадед, по-моему, сразу с бородой родился, — заявил гуран насмешливо. — Тогда ещё трава настолько зелёной была, что никакой зелёнки не нужно было. Посмотрел — само зажило. Правда с воспалением аппендицита до самой смерти мучились… Поэтому нет в роду долгожителей.

Нет, парень, конечно, весёлый. Чего это мы его сразу в палачи-маньяки-убийцы записали? Как поест — золотой человек.

Просто до греха не доводи — корми почаще. И проблем не будет.

— Пойдём тогда на конюшню на ночлег попросимся.

— А пойдём, — ответил напарник. — А то комары начинаются. Эти две если не оденутся, заедят их. Как не понимают?

— Понимают. Просто… терпят.

Мы уже побрели по полю, как девушки вдруг начали разговаривать в сумерках:

— Как это на сеновал? — заявила Нюра. — Я тоже на сеновал хочу! Пусть Навзад с этой вонючкой американской спит.

— Чего это я американская? — добавила тут же Люба. — Я отечественная. А ты если такая умная, то сама с ним и спи! Или на сеновал дуйте оба. А мы с Сеней тут заночуем. Да, Сенечка? Нам ещё новую ячейку организации создавать, так сказать.

И вот пойди пойми, дело ли в том, что вместе помылись в душе? Или в том, что что жизнь спас? Протянул руку помощи в самый грязный период времени, так сказать.

Не передрались бы!

— Девушки, спокойнее. Мы собой жертвуем, чтобы вам спалось комфортно. Если что — кричите.

— Или жгите сигнальные костры, — добавил более практичный гуран.

Обе встали, замерли, одна руки в боки. Вторая руки на груди держит. Отвернувшись, не сговариваясь, одеваться начали.

Утепляться на ночь глядя.

— Ещё не факт, что нам вообще разрешат там спать, — добавил я и уже издалека. И только подтолкнул напарника, прошептав в спину. — Давай быстрее шевели ластами, а то сейчас за нами поплетутся.

— Не за нами, а за тобой, — поправил он. — На меня они как-то криво смотрят. Как будто рукав в говне. Но ведь не от меня навозом весь день несёт… да?

Обиделся что ли?

Я тут же отметил следующее, пока до консенсуса не дошли:

— А ты как будто глаза не косишь, когда на обеих по очереди пялишься?

— Да я это… само как-то получается, — признался Навзад и тут же выдал второе откровение. — А вообще меня «Навруз’х» зовут. Где «Х» почти с мягким знаком.

Я прибавил ходу, переступая норки сусликов. А попутно спросил:

— А что это значит на гуранском?

— Ой, я не знаю. Опять что-нибудь про лошадей, — заявил он и резко повернулся. — Ты хоть знаешь, что означает «Гуран»?

Я-то знаю, но как может знать деревенщина-Сеня? Не спалится бы.

— Эм… тоже про лошадей? — выдавил я первое, что пришло бы в голову Сене.

Он заржал:

— Не совсем. Слово «гуран» заимствовано русскими из бурятского языка и означает «самец сибирской косули»… Хотя что косуля, что лошадь, да?

Парень, конечно, не лишён чувства юмора. Но подучить его тоже не помешает.

— А разве это не означает «Человек»? — точно знал я, но сделал вид, что и Сеня это мог предположить.

— Так, кто из нас гуран, я или ты? — тут же возмутился напарник.

— А кто лингвист? — тут же уел я.

И прикусил язык. Но у Навзада комментарий по этому поводу не нашлось. Принял за шутку.

Когда мы подошли к лошадям, к ним уже спешил наездник в седле, с лассо. Так и не сказав ни слова, но ловко обогнув нас по душе, он погнал лошадей обратно в лес. А когда поравнялся с нами, удалось поговорить.

— Товарищ, а можно у вас на сеновале переночевать? — тут же спросил Навзад.

— Да, но не просто так, — тут же добавил я, чтобы не испугать человека. — А услуга за услугу. Мы сейчас выспимся, а завтра для вас что-нибудь полезное сделаем. Навзад у нас специалист по лошадям, к примеру. А я… я могу подёргать кого-нибудь за вымя. Мне не сложно.

На миг показалось, что произнёс это не я, а Сеня внутри меня. Но как такое возможно? Носитель не может перечить моему сознанию. По идее он должен спать. И активироваться только во время моего «сна». Она же — «перемотка». Правда, еще во мне может приходить. Но это как-то связано с подсознанием и уже непарным сигналом маячков.

Наездник на все предложения лишь кивнул. Так и не сказав ни слова, лишь снова кивнул, показав уже направление и скорость лошади понизив с иноходи на лёгкий шаг.

Мы поплелись за ним в лес в сгущающейся темноте. Когда показалось, что это не слишком хорошая идея, я посмотрел на лошадей. А те спокойно просачивались между деревьями, растворяясь из поля зрения.

Значит, не лес, а подлесок. А за теми деревьями ферма, колхоз или что-то типа личного участка. Гадать не надо — смотреть надо, что у нас тут под боком.

Зевая от усталости, я понял, что не прочь и на траве улечься. Тяжело это сразу — работать. Годами Сеня прохлаждался, а тут тело впервые потрудилось как следует.

За деревьями оказался забор из трёх продольных досок на столбиках. Но одно бревно завалилось, прогнив. А ещё с десяток досок валялись на земле, как будто их бык сшиб с грудины, рогами или копытом в порыве страсти.

Через эту территорию лошади и кони спокойно зашли обратно. Как и мы. Хозяин территории лишь посмотрел на нас, кивнул на забор, как на очевидное явление. Кулак показал и подал рукой какой-то ещё знак из сочетания пальцев.

Те вдруг заплясали. Тут-то я и понял, что не может он говорить. Мычит только. Глухонемой или связки вырезали. Горло прикрыто шарфиком летним. Не разглядеть.

Я его за косынку сползшую сначала принял, ан нет — операция была. Или ранение.

Включилась аналитика. Старику седому за пятьдесят. Значит, воевал в Великой Отечественной. А там что угодно могло случиться. От осколка до пулевого.

— Слушай, отец, не переживай, — ответил я ему, толком не зная читает он по губам или слышит.

В темноте уже не видно ни зги. Ни моих губ шевеления, ни его жестов.

— Мы, как посветлеет, забор поправим. Ещё и досок привезём потом со школы, если будет тележка или вроде того, — договорил я.

Он снова кивнул. Уже как следует. Вроде как удовлетворён ответом. Затем мы пошли от поля к зданию. Отдельное, такое, двухэтажное.

Дом. Домина! С каменной печкой. Торчит макушка. Виднеется на фоне появившейся луны. Старик с седла слез, лошадь расседлал, отпустил на территорию, подогнав ладонью. А нам махнул в сторону двери.

Идёмте, мол.

Над дверью фонарь горит. Хорошо видно скамейку у порога, пару деревянных ступенек. А в проходе кто-то стоит и ждёт. Свет из дома мешает разглядеть.

Кто там? Жена?

Его старуха, наверное… Ну вот с ней работу с ночлегом и обсудим!