Подтянул мешки в тень, чтобы сильно не мозолили глаза, и решил начать с разведки вверенной территории. Как говорится, «нам хлеба не надо — работу давай. Нам солнца не надо — нам партия светит!». А если так, то стоит провести полную инвентаризацию замысла, так сказать. Надо же глобально всё сначала охватить, а потом уже сужать до локального замысла!

Или не стоит разговаривать на бригадирском раньше времени? Есть поговорка и на этот счёт из народа: «большой говорун — плохой работун!», но это, видимо, уже перевод с монгольского.

Школа ещё довоенной постройки, сплошь деревянная, двухэтажная. Полы сгнили и проваливаются. Там доски хоть бензином поливай и поджигай. Толку будет больше в пожаре, чем в подсобном хозяйстве. А вот стены за толстым слоем местами обвалившейся штукатурки из лиственницы. Но до неё ещё добраться с крыши надо.

На саму крышу лезть не стал. Лестница выглядела ненадёжной, чердак паутиной зарос. Повсюду чёрная плесень у потолка. Видно дорожки на потолке, где дождь пробивается в классы.

Ностальгия накатила, пока по самим классам прошёл. Учился здесь не один год. Впитывал знания губкой сухой сколько себя помнил.

Вон конторки стоят. По очереди за ними писали и читали, чтобы полдня за партой не сидеть. А сами сталинские парты с наклоном сделаны, чтобы прямым спины держали, а не в прогибе сидели. И что-то я не видел по деревне косых, кривых и горбатых. Разве что совсем в старости слабину дают.

Единственное, что новое делали для школы это спортзал уже в конце «сороковых». Он был из кирпича и шёл пристройкой. Вот его разобрать — милое дело. И грязи там меньше. Можно прямо в нём поселиться в первое время.

Так сказать, штаб устроить. А то и новичков чмырить, чтобы лучше работали. Сначала авторитет надо показать, рога самым борзым обломать, а как почуют силу мою — тогда и начнут работать.

План размещения и морального подавления вероятных оппонентов уже обрастал из теории плотью, когда я вышел на улицу. А там Победа подъехала. Дыхание снова перехватило. Тело у меня, конечно, пока не космодесантника, но в больничке от него делать отжимался. Рельеф рос, а рама от природы большая. Сразу не проломят. А если в глаз кому «розочкой» ткну или ухо откушу — так это только на пользу будет.

Участковый выгрузил ящик с инструментами из багажника, тент для кухни, соли кулёк и двух… девушек в придачу.

Тут то я и понял, что «любовь» моя лагерная стоит с причёской ежиком в джинсовом комбинезоне. А вторая — не иначе, как Нюрка. Казашка. В кедах и лосинах, что потом назовут велосипедки. Обе были в майках хлопковых. Неброских, серого цвета. Голову казашки прикрывали две косички и панамка. Зато у незнакомки в ушах блестели серьги из серебра и фиолетовых камней.

Повоевал выходит. И розочкой потыкал, ага.

— О, а вот и ваш бригадир, — тут же сбагрил мне обоих подопечных Иваныч и с тоской посмотрел на округу. — И где штаб?

— Там, — кивнул я в сторону спортзала, но объясниться не дали.

— Понятно всё с тобой, — огорчился участковый, снова сел в автомобиль и как следует хлопнув дверью, добавил. — Лодырь бестолковый!

Не понял он замыслов. Ну да ладно. Главное — результат. Если драться ни с кем не придаться, уже хорошо. Мы же люди разумные. Нам воевать ни к чему. Договоримся.

— Сенька, любовь моя! — воскликнула лесная незнакомка.

— Сеня, ну теперь отведём душу? — в то же время выпалила Нюра.

А вот и хороший повод для драки!

Обе переглянулись, посмотрели друг на друга и с ходу начали мне предъявлять:

— Сеня, я не поняла, ты что, с ней тоже спишь? — сказала Нюрка, показывая отсутствие переднего зубика.

А я о нём уже и думать забыл. Может и мило, когда человек через щель плеваться может. Но не перед тобой на землю.

— Что значит, тоже? — возмутилась лагерная незнакомка. — Это с тобой тоже, быдло необразованное, а со мной по убеждениям! Мы дети ветра, сыны и дщери земли, как никак, а не халя-баля. Правда, Сень? Скажи этой дуре!

— Да вот хрена тебе с огорода без хлеба, а не убеждения! — возмутилась жительница степей и за неимением кос, вцепилась оппонентке в ухо рукой. — Я тоже подстриглась! Значит, меня из-за тебя в сообщество не приняли⁈

— Ай! Ах ты, сучка бестолковая! — не осталась в долгу лесная нимфа и потянула Нюрку за обе косы. — Да ты рожу свою видела? От тебя же только в одном польза. Бутылки с пивом открывать.

— А хоть бы и бутылки! — не осталась в долгу Нюра. — Мне Сеня телевизор подарил! Значит, больше любит!

— А мы с ним вообще в лесу всё и начали. И тебя там никто не ждал и ждать не собирался! — ответила девушка.

Я потер нос, немного подумав. Сеня, выходит, зимой Елену к себе расположил, а по весне на лесной лимфе сосредоточился. А чтобы далеко не ходить, и с Нюрой заодно подружился. Везде успел!

И на ком его теперь женить?

— Дамы, дамы… спокойнее, — чуть улыбнулся я, поднимая руки.

Затем раздвинув оппоненток как айсберг мелкие корабли. Всё-таки обе по стати маленькие, хрупкие. Как на глаз, так от сорока пяти до пятидесяти пяти в килограммах.

А сколько там вредности — отчёта нет.

— Давайте начнём с того, что начался новый этап в нашей жизни, — начал я на высокопарной ноте. — Что было, то было. Забыли. Каждый из нас порядочно набедокурил, что в трудовой лагерь попал. Так?

— Вот уж точно, — буркнула незнакомка. — Спеленали, гады зелёные. Палыч этот в камуфляже бегает как гепард. Жаль, дыхалка подвела. Не успела из леса сбежать… Чёртов вездеход весь спринтерский запал сожрал! А дальше уже сил не хватило.

— Люба, ты совсем дура? — вдруг открыла мне секрет имени казашка. — Не собираюсь я ничего забывать. Сеня мне всё-таки стихи посвящал.

Тут я сразу понял два момента. С любовью-Любовью Сениной не ошибся. А что стихи, это приятно даже. Развивается творчески, человек!

Мы переглянулись с Любой. Может, придумала?

Но прокашлявшись в кулачок, Нюрка вдруг выдала как с бумажки:

Мы с тобою скакали бы вечно,

Кувыркались за жизнь без реприз.

Снизу-вверх, вдоль, продольно, по встречной.

Осознал я, что значит распутная жизнь!

К нам водить бы с тобой пионеров,

Пусть науке нас в спирт отдадут.

Мы им, Нюра, покажем на деле

Как до вечности прыгать в батут.

Я открыл рот, в принципе готовый эту самую вечность проглотить, подавиться и дело с концом. Но не смог сказать ни слова.

Люба же просто сделала пару шагов в сторону и заявила:

— Так, что-то живот крутит… Идите как вы все к лешему со своей поэзией!

Глянул ей в след. А чего скажешь? Сеня уже всё сказал. В поэтической форме даже.

Выходит, с Любой уже не вариант сходиться. Интернационал надо развивать. Зуб всегда вставить человеку можно. Раз в космос летаем, то и протезирование есть.

Пока одна дама сердца направлялась в старый заброшенный школьный туалет на улице, я повернулся к другой и тоненьким голоском пропищал:

— Это… я… сочинил?

— Ты? — удивилась Нюрка. — Нет, конечно. От тебя и ромашки у дома дождёшься. Кроме этого телевизора, почитай, и не дарил ничего никогда. А если бы не переспали, то и телевизора не дождалась бы…

Сеня, мать твою!

Только начинаю оправдывать носителя, как новое откапывается.

— Просто меня эта фифа важная бесит! — продолжила Нюра. — Папа у неё на продуктовом складе работает. Всё у ней лучшее всегда. Телевизоры, радио, одежда, фрукты. Или так, или привирает. Ну а я что, лысая, что ли? Вот и… сочинила сходу. А ты с ней поэтому… из-за папы, да?

Я покрылся потом. Ну если носитель ещё и альфонс или приспособленец, то вообще беда. Но дома вроде шаром покати. Значит… любовь?

С одной стороны, хорошо, что Сеня оказался не у дел поэтически. С другой — не так же просто они там на пару с сарая с сеновала падали. Не удивлюсь, если беременна Нюра. Тогда даже проще все будет. Роспись, под венец и дело с концом.

А мне ампулы грызть и в добрый путь!

Додумать не дали. Так как из туалета донеслись крики. Временами булькающие.

— Мама-а-а!

Не сговариваясь, мы рванули к сортиру и успели заметить отблеск серёжки в дырке среди обломанных досок.

Руки мелькали в полутени выгребной ямы. Снизу, под полом доносилось что-то вроде:

— Мама… ма… ма… мамочка-а-а!

Затем возгласы пропали. Как и грязные руки.

Я просто наклонился над дыркой и не думая о наполнении вкладов школьников за десятилетия, сунул в них руку. Видимо сработали рефлексы. Всё-таки культурного человека проще спасать. Мороки с ним потом меньше, словарный запас шире. Не надо как Нюру воспитать и перевоспитывать. Да и зуб на каждом углу не вставишь, опять же.

В какой-то момент пальцы зацепились о пальцы. Потянул вверх.

— А-а-а! — вскоре кричала и ревела разом Любка, сидя у края сортира в таком виде, что мысль о свадьбе сошла на нет.

В смысле никогда — нет. Так как перед глазами эту картину больше не стереть.

— Бе-е-е! — оглашала округу казашка, извергая из себя остатки обеда.

Конкуренция мгновенно сошла на нет, забылись прошлые обиды. Может каждого человека стоит иногда в дерьмо окунуть, чтобы все переосмыслил?

Очумев от запаха, видов и приключений, я тут же понял, что нужно решать два важных момента. Первый, это конечно, летний душ. А второй — новый туалет нам не помешает. Построим.

Но сначала — мыться.

Но вот беда, до общественной бани в центре деревни придётся полдеревни пройти, до речки у леса тоже не мало топать. Оптимальный вариант, конечно, к озеру пробраться. Оно и потеплее будет. Но это тоже не один десяток прохожих повстречается. А у человека и так моральная травма. Осталось только доломать.

Мозг включился по полной. И напомнил, что хоть школа обесточена от электричества, то от воды её могли ещё не отключить. А значит — школьный душ функционирует!

— Так, девчонки. Полотенец пока нет, но предлагаю немедленно посетить школьную душевую… Вопросы есть?

Обе посмотрели друг на друга.

Одна продолжила реветь, а другая блевать. Вот это я понимаю — коллективное согласие.

— В стягу собрались! — рявкнул я железным голосом, заранее отрепетированным под тон бригадиру.

Обе резко замолкли.

— За мной… шагом марш!

Обе послушно поплелись следом, стараясь не смотреть друг на друга.

Были и положительные моменты в этой истории. Например, прекратились споры и взаимные обвинения.

Как быстро людей объединяет общая проблема.

Единственная душевая на четыре «кабинки» досталась школе при возведении того же спортзала. Выделили её в последний момент из плановой инвентарной, где предполагалось хранить мячи, маты и прочих козлов по настоянию физрука.

Физрук наш, Борисыч, зуб даю, выиграл в каком-то соревновании на спор у директора или занял призовое место со школьной командой и получил право на просьбу. Её результатом душ и являлся.

Но как бывает в случае с просьбами, затея так себе. Поскольку канализация у школы отсутствовала, слив выводился просто к канаве. Вода утекала в лес под лёгким наклоном. Траншею рыли всей школой.

От полного промерзания в зимний период спасал объём трубы сливного отверстия, по которому мог пролезть и ребёнок. А на улице не пожалели целого бетонного блока, чтобы снегом не засыпало раньше времени. Но от лягушек это не спасало. Они квакали где-то под нами, эхом разрезая тишину до того, как включили воду.

С водой повезло. Она была. Правда, только холодная. Горячая техническая, видимо, выводилась прямо из труб отопления. Но присутствовала, по понятным причинам, лишь в зимний период. Летом никто топить не собирался. Дураков нет.

В этот период истории в трубы отопления ещё не добавляют чёрной жижи. Люди могут брать из батарей горячую воду, не рискуя стать похожими на домовёнка Кузю. Но в таком случае сам уровень воды в батареях падал и трёхэтажный мат кочегаров ясно давал понять, что они категорически против подобных затей.

Если очень хочется, то можно?

В целом в школьном душе всё было плохо с водой. А сам душ был дрянным. Нет ничего удивительного, что школу предпочли снести и просто построить новую в другом месте вместе с нормальными трубами, водоотведением, отоплением и раковинами в каждом классе. А также тёплыми туалетами внутри помещения, чтобы школьники много на накапливали.

Душ представлял собой «крестик» с торчащей посредине лейкой-разветвителем, что был поделён на четыре части. Струи включались все одновременно от двух кранов-регулировки, и били пионерскими фонтанчиками на свою сторону крестика, строго по центру. Мелким приходилось отходить подальше. Высоким — вставать поближе, чтобы поймать поток.

Сам крестик-стена как бы и формировал кабинки. Стоя внутри голышом, люди не видели друг друга от пола до двух метров ввысь, а вот стоило зайти со спины, просто обойдя крестик, как можно было понять, что принимал душ здесь без опасений, пожалуй, только физрук и потные пацаны после факультативных занятий.

Разделяющий крестик был вдобавок облеплен мелкой дешёвой плиткой, по которой должна была стекать вода и влага. Но поскольку нормальная вентиляция отсутствовала и её заменяла открытая форточка с непрозрачным стеклом, не удивительно, что перекрытия поросли чёрной плесенью.

Её рассада виднелась на довольно высоком и не раз побеленном потолке. И на штукатуренных стенах. Но больше всего досталось деревянному полу. Цементом его не заливали, слив сделали условным, из четырёх дырочек, поэтому сгнил он в первую очередь.

Шкрябай, не шкрябай — ресурс дерева не бесконечен.

Нюрка осталась на улице. Проводив нас до дверей школы, её рвотные позывы сменились на смешки. Чем больше, тем громче при нашем удалении.

— Люб! — донеслось на прощание от моей соседки, что жила неподалёку от тупичка. — Так ты в туалет сходила? Или не успела?

И улица вновь огласилась звонким смехом казашки.

Люба в ответ взревела, натурально заливаясь слезами и пообещала утопить её в ближайшем болоте. Но как-то тихо и шёпотом, чтобы не бежать за обидчицей в таком виде и доказывать на деле.

Я вздохнул и покачал головой. Лучше бы мне на воспитание пару головорезов отправили. От них хотя бы понимаешь, чего ожидать!