Проснулся от того, что передо мной стояла та же санитарка с подносом. Сеня, конечно, удивил. Теперь всё не так однозначно. Но это уже дело прошлое. А перед лицом — настоящее вкусно пахнет. Там тарелка, кружка и пиалочка, что так и не доросла до пиалы.

— Поужинайте, товарищ, — говорит мне эта приятная на вид женщина.

— Вот спасибо… товарищ, — ответил я с лёгкой запинкой и оглянулся.

«Товарищ» — безликое слово.

Оно вне гендера. Это и мужчина, и женщина. Но его даже ЛГБТК+ активисты не смогли ни использовать, ни испоганить. Уж больно «красное» оно. Так альтернативно мыслящие скажут, что «товарищ» произошло от словосочетания «товар ищи», а люди научные покопаются поглубже и сначала наткнутся на аналоги, а потом придут к истине. Аналогом, к примеру, служит французское «copain». Это «товарищ», по-французски. Приставка «co-» и существительное «pain» — хлеб. То есть «товарищ» в таком случае — это человек, с которым ты однажды разделил хлеб.

Учитывая, что раньше у одного костра просто так не сидели, не то что за одним столом, это человек близких взглядов. Вас свела вместе дорога, труд, дела. А может — сама судьба. Есть даже ещё более романтичная версия, что товарищ произошло от чувашского «тавраш», что означает «род», «клан». То есть человек из твоего рода, клана, семьи. Или состоящий в какой-то степени родства. Версия имеет место, но жизнь более сурова и приземлена к романтикам.

Истина в том, что «товарищ» действительно близок к торговле. Но лишь потому, что раньше от обмена товара на товар зависела жизнь. Никто не мог производить всё от соли до гвоздя. Товарищ — это сокращение от ТОВ ДАВАР (в быстро-разговорном ТО-ВАР). И означает восклицание «хорошая вещь!» на иврите. Это словосочетание людей, жизнь которых от товара зависела поболее прочих в их извечных скитаниях по планете без своего уголка в Земле Обетованной вплоть до 1947 года. И если вспомнить, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс были всё же больше евреями, чем немцами, то не удивительно, что слово вошло в марксизм-ленинизм, а затем распространилось по миру победившего коммунизма в ареоле особой романтики.

«Банк» и подсказал мне, что Карл Маркс был третьим ребёнком в семье трирского адвоката еврейского происхождения Генриха Маркса, происходившего из рода раввинов. А Фридрих Энгельс — еврей по матери. В мире более известной как Элизабет Франциска Мауриция Энгельс, но для своих проще — Ван Хаар. Но свела обоих личностей в истории не национальность, а общность взглядов. Это были первые люди, которые не постеснялись противопоставить капитализму хотя бы идею того, что мир может быть другим.

Вот и выходит, что всё началось от товара, что слишком долгое время был кровью и цементом для скрепления как самой выживаемости, так и для развития капиталистического мира. Но со временем смягчилось, подменив первоначальный смысл. А теперь общность коммунистических взглядов разделяют в мире полноценные товарищи, что от уровня «вещи» сами себя подняли до ступеней «высшего человека», который впервые в истории учится жить не только для себя, но и для общества в целом. С той разницей, что уже не за деньги он трудится, как плату за свой труд получая, а за идею что ли. Но при этом ни в чём не нуждаясь. И обладая ровно тем же, чем обладает сосед.

Равенство — во всём. С ним классовая борьба остановилась. И никто больше не устраивает «прожарки», костеря друг друга и всё — одного. А помочь пытаются, подсказать, поучаствовать. Однако, раз называть товарищем женщину мне по-прежнему неловко, значит, я всё ещё не часть Комомира.

В тарелке макароны с пресным сыром и мясной плоской котлетой на пару. С боку торчит кусок хлеба. В кружке чай. Над кружкой — булочка. В пиалочке — джем. Назвал бы вареньем, но сахар не плавает. Диетическое что-то, вроде желе. Солонки и перца нет. Больничная диета, всё-таки. Осознав голод по пробуждению, я смёл всё за минуту.

Выдают ложку. Вилку не выдают. Это даже правильно. Если бритвы совершеннолетним дают, то вилку и дети могут подхватить. Шалости больничные всякие бывают. Меньше возможностей — меньше прецедентов.

Разобравшись с ужином на подносе, я оглянулся к деду. А того и след простыл. Слинял домой досыпать. Пуста кровать. Сил хватило лишь прогуляться до клозета. Вернувшись, снова прилёг. Столько мыслей о Сене в голове поселилось, что впору задуматься.

А действительно, чего это я его во всём предварительно обвинил? Сам-то по сути паразит, что в тело внедрился для своих, ему далеко не внятных, задач.

За осознанием того, что я в некоторой степени гад, снова отрубило. Проснулся уже среди ночи или перед отбоем? Сказать точнее сложно, но Елена включила свет в палате и теперь стояла надо мной с всё там же проклятым шприцем размером с кол для борьбы с вампирами в одной руке и с подставкой в другой руке.

На подставке располагался перевязочный материал. Содержимое шприца мне не знакомо. По запаху нас не учили определять. Но полагаю, что разжижающие препараты. Что-то от застоя крови.

— Арсений, утром нужно будет помочиться. Вот банка. А сейчас перевяжемся, уколемся и спать.

— Хорошо, — отвечаю и снова носитель перед глазами мелькает.

С осуждающим взглядом. Значит, надо и его делами заняться. Девушку завести, как минимум. Женатый уже меньше дел натворит.

Тогда я и спрашиваю:

— А у вас с Сеней… в смысле у нас… всё конкретно?

Поставив банку на тумбочку, и надев перчатки, медсестра ловко стянула с меня одеяло. Сложно сказать, стали ли тестикулы меньше, но Лену это больше не смущало. Сняла бинты, уколола, помазала, снова перевязала. Вот и всё лечение. Простое, но действенное.

— А вы… Арсений… идёте на поправку, смотрю, — её голос вновь истончился. Добавила шёпотом. — Сеня. Ну конечно у нас всё будет хорошо.

— Раз уж вы держите меня за… в общем, может мы перейдём на «ты»? Чур, навсегда! — спрашиваю шёпотом и тут же предлагаю в ответ.

— Ну что вы, что вы! Я просто выполняю… — протараторила она чуть громче, а затем едва выдавила из себя последнее слово. — … процедуру.

— Хорошо-хорошо, — сонно ответил я и решил перенести свадьбу на попозже.

Как в себя приду.

Ночью в сонном состоянии такие вещи, как жениться не решаются. Утром в себя приду, подойду на пост и встав на колено, предложу руку и сердце. Места в паспорте много, а дальше маячок вырву и всё, домой. А эти тут пусть жизнь строят. Неплохая программа-минимум.

А всё-таки неплохо у них тут медицина устроена. Одни товарищи доставляют в пункт помощи, другие кормят, третьи яйца мажут мазью и делают вид, что не заботит их всё торчащее. А как посмотришь в глаза пристально, так взгляд невинный. Но в целом то — хорошо!

— Да вы, Елена, не стесняйтесь, — говорю шёпотом. — У нас же всё серьёзно, как у комсомольцев с БАМом. Или у Ленина с шалашом. Можем говорить открыто.

— За человека, так сказать, говорят поступки, — тут же ответила она, легонько смущяась.

Улыбается, цветёт и пахнет как цветочек полевой. Аж интерес берёт, чему там её Сеня научил из моих картинок о будущем? И ведь не докажешь ему, что после учёбы и службы в каморке личного пространства просто делать больше нечего. Вот и смотрели… всякое. А теперь на неё смотрю, настоящую, а она глаз не отводит своих синих. Голубые такие, с отливом.

Старательная, сразу видно, что человек дела. И вроде хочется сказать что-то ещё, а взгляд осекает. Зачем человека отвлекать? Пусть трудится. А я пока подумаю, как детей назвать. Всё хорошо звучит, что не «Сеня».

Из неприятных ощущений было лишь то, что уже уходя, начала пальцами тыкать в пах, проверяя гематому.

Больно, но терпимо.

— Обезболивающего хотите?

— Куда уж больше, — обронил я устало и улыбнулся.

Замерла у двери, словно хотела что-то сказать. Но так и не решившись, лишь дверь закрыла и свет погасила.

Тогда я снова растворился в подушке.