Автомобиль катил по асфальту довольно плавно. Стакан, может, и расплескается, а вот человеку с личной травмой приятнее ехать. Дело в независимой передней подвеске. «Победу» не трясло, пассажира не укачивало, а шестицилиндровый двигатель не глушил всех, кто находится в салоне. Он, скорее, мерно гудел. Чай, не трактор.

Собственно, первое отличие от оригинальной «Победы» как раз и заключается в том, что на смену четырёхцилиндровому пришёл шестицилиндровый движок. Об этом мне с явным удовольствием рассказал участковый, работая вместо радиоприемника, которым также снабдили личный транспорт.

Расставив ноги пошире, и стараясь не думать о сохранении потомства, я пытался представить через какие муки трансформации прошла автомобильная серия, пока достигла цифры семь.

Путь от ГАЗ-М-20 наверняка не малый.

Если в двух словах, то это едва ли не единственный советский легковой автомобиль среднего класса, который вышел в серию, как успешно производившийся на Горьковском автомобильном заводе (ГАЗ) в 1946–1958 годах.

Проект, который действительно любили. В народ всё-таки ушло более четверти миллиона экземпляров, что в послевоенные годы — весомый показатель. Первая «Победа» сошла с конвейера 28 июня 1946 года, через год после моего дня рождения. А теперь, в 1963 году, я катаюсь на её пра-пра-пра-правнучке. И сколько миллионов экземпляров уже катается по дорогам Комомира — не знаю.

Всего семнадцать лет прошло, а автомобили становятся удобными, а не просто средством передвижения.

Радио донесло:

— Товарищи, сегодня в 7.35 по московскому времени ракетой-носителем Молния-М17, на высокоэллиптическую орбиту с космодрома Байконур успешно выведен очередной модуль первой в мире строящейся космической станции. Наша стройка коммунизма продолжается и в условиях невесомости. Ура, товарищи!

Я невольно присвистнул. «Молния», значит. Что есть у «банка» о ней?

Разрабатывалась для запуска межпланетных аппаратов к Венере и Марсу. Затем использовалась для запусков лунных аппаратов серии Е-6, для чего система управления была существенно модифицирована. Послужила основной для более известных трёхступенчатых вариантов ракетоносителей «Восход» и «Союз», тогда как сама является четырёхступенчатой ракетой-носителем среднего класса.

Но то была просто «Молния», а это носит литер «Молния-М17». Может это уже и есть «Восход» или «Союз»?

Если в приёмке до сих пор присутствует товарищ Сталин, то не удивлюсь и скорому появлению ракет сверхтяжёлой тяги, типа «Энергия». Всё-таки этот мир не кукурузу в приполярье садит, а космическую станцию строит. Лет на десять раньше «Салюта-1» появятся. То есть первой в мире пилотируемой орбитальной станция для полёта вокруг Земли в моём мире.

Банк подсказывает, что в моём времени «Изделие 17К», (как называли в условиях секретности первую пилотируемую орбитальную станцию), в 1971 году возвели. А сейчас — быстрее всё должно происходить. Прогресс в научно-исследовательской сфере очевиден. Все ресурсы, освобождённые от военных нужд, прошены на исследования.

Люди трудятся, люди стараются. А я вот… яйца отшиб. И в паху синяк размером с футбольный мяк.

— Сеня, — обратился ко мне участковый, понизив громкость на радио. — Я вот не понимаю. У тебя что, обе руки левые? Или ты над дыркой в сортире на руках стоишь?

Подводка понятна, постановка вопроса огорчает.

— С чего вдруг?

— Да с того, что люди скоро в космосе будут, жить, а ты с таким подходом к жизни точно будешь последним космонавтом на планете! Оставим тебя за мусором смотреть. А сами, значит, в светлое будущее гулять пойдём.

— Павел Иванович, вы вообще-то мне в досье жучок подсунули!

Добромордов улыбнулся невольно, хмыкнул:

— Я же знал, что ты на всех отщепенцев в деревне выведешь. А лесничий смекнул, что в лес вы не так просто сумки таскаете. Ну а как замерла твоя точка на радаре, я сразу и понял, что не в кустики присел. Вот и позвонил Палычу прокатиться, проведать. А оно видишь, как? С пользой вышло. Ничего, ничего. Меньше блох по округе разведёте со своими йети!

— Не по-людски это — вездеходами деревца молодые ломать, — вздохнул я. — Я вам всё-таки тайну доверил.

— Какую ещё тайну? — приподнял бровь участковый. — Что умом ты ослаб? Так это не тайна. Это… народное достояние. Куда бы только его засунуть?

— Что не помню ничего с четырнадцати лет! — поправил я.

— Так ты же врёшь постоянно, — напомнил он. — С чего это мне тебе сейчас верить⁈ Сначала учителям врал, потом матери, потом мне. А затем уже всем в округе. Знаешь, как таких называют?

— Знаю, — я затих, поверженный вескими доводами. — Но я правду говорю. Мне бы только разгрести это всё… и подлечиться.

Нет в мире веры в человека, который оступился. Ладно бы один раз, так ведь, судя по толщине характеристики, я с Сатаной тружусь в одной смене, а он аплодирует стоя.

Одно только не понятно, почему участковый до сих пор водится со мной? Упёк бы в каталажку по достижению совершеннолетия и дело с концом!

— Эх, Сеня, Сеня, — вздохнул дядя Паша, добавляя скорости на трассе.

Не всё так радужно. До районной больницы тридцать километров вести меня не стали. В фельдшерский пункт в соседней деревне доставили и будет.

Ну как, пункт?

Смотрю — двухэтажное здание из кирпича небольшое. Белое, крашенное. Фасад новый. Деревца на входе посажены. Цивильно всё и достойно. Не похоже на будку с пьяным доктором, где могут только температуру померить.

Приятные ощущения от строения с черепичной крышей. На первом этаже — лечебница, с парой кабинетов врачей общей практики, и лаборатория под анализы, на втором — стационар целый. Есть даже перевязочная, рядом с операционной, что тоже не втором этаже расположены. Назвали просто — «фельдшерский пункт». А для моего мира — полноценная больница. Как же здесь тогда выглядят районные больницы? Или тем паче — областные центры?

Иваныч подъехал с чёрного входа. Укутал в старое одеяло из багажника, прикрыв причиндалы. И даже помог добраться до приёмной.

Пока по коридору пробирались, прошептал зло на ухо:

— Значит так, Сеня. Терпение моё на исходе, хоть и обещал твоему отцу на фронте беречь тебя.

— Так вы… — и тут я всё понял. — … служили вместе?

И без того грозный участковый на миг в тучу превратился грозовую. Громовержец с седыми бровями.

Может и говорил по детству носителю, да я не знал.

Теперь понятна причина, почему дядя Паша рядом всегда. Выходит, сначала я рос пиздюк-пиздюком, потом радовать начал до четырнадцати. А как Сеня худо вести себя стал, прикрывал участковый до последнего.

Ну… как я прикрываю пах папкой.

— Дай сюда уже! — забрал последнюю зацепку за прошлое Павел Иванович.

— Я не успел прочитать! — возмутился я, но резкие движения делать не стоит.

— Не по лесу шляться надо было, а… изучать, — чуть тише добавил участковый.

К нам доктор по коридору выдвинулся.

— Чем мне ещё в больнице заниматься-то? Почитаю вот… как раз.

Терпя боль, я рванул и вырвал дело из рук, воспользовавшись возможностью. Он вздохнул и не стал забирать. Не собирался воевать со мной ещё и на людях.

Пообещал только, погрозив кулаком:

— Значит так, Сеня. Сейчас лечишься и за голову берёшься. А не выйдет — в трудовой лагерь камешком по водной глади поскачешь. А запущу — я! Понял меня?

Трудовой лагерь? Это — дно.

— Понял, конечно!

Красная черта дальше. Больше косячить нельзя. Не знаю, как насчёт смертной казни сейчас, но хороший лагерь может быть только «пионерским». А я, судя по всему, туда так и не попал. Обещали в старшие отряды заслать в преддверии пятнадцатилетия, но наверняка изменили решение.

Причин может быть много. Нет предела у коварства носителя!

— У доктора заодно и спроси, чего там у тебя с головой, что не помнишь ни шиша, — уже скорее прошипел, чем сказал, Иваныч.

Доктор ещё издали разглядел строгую форму участкового. Ускорился, шлёпая сланцами. Но когда поинтересовался о причине обращения, с сомнением посмотрел на моё старое верблюжье одеяло вокруг талии.

— Ну что ж поделать? Вылечим! — пообещал он участковому и открыл передо мной дверь кабинета. — Прошу, товарищ… Лена-а-а! Неси инструменты!

Его обращение улетело по коридору. Из соседнего помещения вышла медсестра в коротком халате выше колен. Не то, чтобы прямо мини-юбка, но коленки видно… красивые.

А к нему тело точёное прилагается. Как с картинки девушка: высокая, тёмненькая, грудь внушительная, на лице ни одного изъяна. В модели не глядя возьмут.

Нелепо переставляя ноги, я вошёл в смотровой кабинет. Лена тут как тут с металлической посудинкой с высокими краями оказалась. Внутри которой что-то громыхало, не суля ничего приятного.

Сам доктор удалился то ли мыть руки, то ли искать перчатки. А может решил, что сначала есть дела поважнее, раз участковый отчалил.

Лена решительно поставила инструменты на подставку, подкатила её к кушетке и вдруг бросилась ко мне, обнимая как родного:

— Сеня! Как же я рада тебя видеть. С самой зимы, почитай, не виделись. Ни звонка, ни письма от тебя. Хоть бы на автобусе приехал разок.

Я удивился немало. Вроде волосы длинные, не из «детей ветра». При каких же обстоятельствах её знал носитель?

Она усадила меня на кушетку и оценив размах проблемы, воскликнула:

— Сенечка! Родненький! Бедняга-бедолага. Это что же получается, ты мне совсем не врал, когда говорил, что надуются и опухнут, если не помогу? А я, дура, не верила. А теперь… вижу. Ты прости меня, Сень. Мы сейчас всё-всё исправим. Ой, дурёха. Ты ведь тогда так хорошо мне сделал, а я сразу не поняла.

Я выдавил в ответ нечто невразумительное, мало напоминающее слова разумного человека. Скорее, йети.

— Так… болит? — прозвучал нежный голос чернявой нимфы лет двадцати с лишним. — И она ткнула ухоженным пальцем в одеяло.

Я смотрю на палец медсестры. А он розовый, нежный. Хоть и без маникюра, а — красивый. Натуральный до невозможности. И Елена вся натуральная. Как женщина. А как медсестра — наверняка профессионал. Этакая ответственная женщина в белом халате с третьим размером груди.

Но чем мог её Сеня зацепить⁈

Она щебечет над ухом, а я думаю о глупостях, смотрю на богиню.

От того одеяло топорщиться начинает. Носитель настолько переполнен гормонами, что за эротику может сойти образ холмов с ветряными вышками на вершинах. А тут ещё это неполное управление подкачивает. Контроль теряется. В голове туман. Аж в жар бросает.

— Угу, — буркнул я, пытаясь прикрыться.

Но не тут-то было!

— Ты чего это меня стесняешься? — улыбнулась Лена, и я сразу понял, что Сеня с ней как минимум целовался. — Раздевайся, показывай всё!

Невероятно долго я снимал олимпийку, сначала делая вид, что застрял замок, затем что болят руки и не сгибаются локти.

Решив помочь пострадавшему как следует, медсестра в одно движение распахнула край. Одеяло сползло на радостях. А я «показал, как есть».

Шок в глазах Елены понять было можно.

— Точно… не врал! — говорит.

Не часто смотришь на стартующую ракету с огромными бензобаками по краям.

Прикрыв рот сначала одной рукой, затем глаза другой, Лена всё вдыхала, вдыхала и вдыхала в себя, и этот процесс не прекращался.

Я уже переживать за ёмкость лёгких начал, когда она закончила меткой фразой:

— … вот так Сеня…нижний!

— Эм… спасибо, — ответил я в лёгком смущении.

Значит, если поцелуи и были, то до главного не дошло.

Она коснулась пальчиком левого яйца.

— Больно?

Можно, конечно, соврать. Но зачем тогда медицина?

— Больно.

Тогда она коснулась уже парой пальчиков правого яйца.

— А тут больно?

— Больно.

Медицина не должна бояться эрекции. Это понятно. Не понятно, как яйцам вернуть первоначальный объём! Отёк такой, что звенят, когда идёшь. Сеня хоть и мудозвон, и последствия его поведения мне ещё не один месяц разгребать, но Арсений Фокс, бравый косморазведчик в чине гвардии боцмана, мудями звенеть не должен!

Бросив быстрый взгляд на дверь, она резко и решительно посмотрела на меня.

— А… тут? — спросила она следом.

Я поднял взгляд на медсестру. И я сразу понял, что коммунистки идут до конца. Им не жалко. Её внимание сфокусировано на задаче, моё на ней. Волосы на фоне лучей послеполуденного солнца дают отблеск. Губы большие от природы. То шепчут в сомнении, то прикусывает нижнюю, а в глазах синева-а-а и детская непосредственность.

«Нет, ну теперь я точно должен на ней жениться!» — мелькнуло в сознании.

Мы бы, конечно, решили этот вопрос тот час, но тут в кабинет зашёл доктор Гробов. И сразу всё понял не так.

Точнее, светило медицины как зашёл, так и вышел. В коридоре лишь послышался его крик. А вернулся доктор уже с красным как рак участковым.

Только глядя на красное лицо соседа, я понимал, что это был не стыд. Это был гнев! А значит, дни мои сочтены. Затем на миг оглушило. Так как следующие фразы я по большей части не слышал.

А как в себя пришёл, уловил только заключение.

— … и вот, значит, показывает всё, что может моей подопечной. Прямо в смотровом кабинете! Примите меры, Павел Иванович! — договорил наверняка развёрнутую вступительную речь доктор.

На миг мне показалось, что из кабинета выйти с яйцами уже не суждено. Сейчас греют папкой, минуя обсуждение на людях и всеобщее порицание партии. А потом её же так далеко засунут, что ни одна клизма не достанет. И любой суд, конечно, удовлетворит инстанцию задним числом. Но тут положение спасла Лена. Умывшись в раковине и стараясь не обращать внимания на пунцовые щёки, она как можно спокойное заявила:

— А что случилось, товарищи? Лечение идёт полным ходом. На процедуру получено согласие. Всё по… по предварительному согласованию.

Сердце моё стучало как у загнанного зайца. Дыхание перехватывало. Доктор с участковым переглянулись.

— Мягкие ткани повреждены, — уже спокойнее добавила медсестра, присаживаясь рядом. — Убирать отёк будем. Проведена процедура первичного осмотра. Проверю ещё целостность структур пальпацией, йодом помажу, перевяжу и порядок.

— Ну, Гребёнкина! — обронил вдруг доктор с шипением выпуская воздух из ротового отверстия. — Я тебе потом устрою процедуры! Ты у меня такие процедуры получишь, что сама во век болеть не будешь!

Но то словесное. А кулак при участковом показывать нельзя. Всё-таки рядом представители народной власти.

Потому Гробов лишь добавил горячо:

— Ты с этой своей… альтернативной медициной… меня до белого каления доведёшь, глазастая!

После чего доктор повернулся к участковому и чуть склонил голову:

— Нет, ну вы видали?

— Видал, — кивнул Павел Иваныч и сделал беспристрастный вид. — Процедура есть процедура, доктор. Так, а чего тогда…звали?

— Прошу прощения, товарищ, — подумав, добавил доктор. — Ложная тревога. Почудилось.

— Да всё… нормально, — вздохнул мой сосед по улице. — С этим обалдуем нужно держать ухо востро. Это вы правильно, что среагировали.

Тут доктор сделал работу над собой и заверил:

— Приезжайте через недельку. Уж я этого товарища так вылечу, что дорогу в медицинские учреждения забудет.

Павел Иваныч кивнул. Перед уходом только на меня посмотрел и одними губами добавил «трудовой лагерь!»

Что ж, жить мне осталось с неделю.

— Всё нормально, Павел Иванович, — ответил я ему бодро, не зная, что ещё сказать в такой ситуации. — Я уже исправляюсь!

Через неделю может и забыть. Да и я совсем другой выйду.

Доктор пошёл провожать участкового. Медсестра только снова повернулась и улыбнулась загадочно.

— Елена, а что вы там говорили по части пальпации? — спросил скорей всего Сеня.

Она выключила воду, вытерла уже не такое красное лицо висящим рядом вафельным полотенчиком и уже собиралась высказать всё, что обо мне думает.

Но я действовал на опережение:

— Ленка, выходи за меня! Лен!

Она открыла рот, но так и застыла на месте. А если и не поняла вопроса, то сработали профессиональнее инстинкты. На негнущихся ногах Елена подошла к стеклянному шкафу. С заметным трудом открыла дверцу, надела перчатки и повернулась ко мне.

После чего по кабинету раздалось:

— Вот что, товарищ Фокс. О свадьбе вам пока рано думать. Пока отёк не сойдёт, будем лечиться. Так сказать, решительно с ним бороться! До победного… о…окончания.

Она кашлянула и показала пустую ампулу и полный шприц.

— Вы не подумайте ничего плохого, Елена. Просто меня… радует ваша работа, — на всякий случай ответил я, только голос предательски дрогнул.

Выбив воздух из шприца, медсестра быстро справилась с собой, прокашлялась и добавила твёрже:

— Это всего лишь процедура! Не отвлекайте меня, товарищ Фокс.

Кивнул, очередной раз вверяя себя в надёжные руки медицины.