На улице свежо. То ли май тёплый, то ли июнь дождливый. Два убогих рядка не так давно посаженной картошки во дворе не показатель. Да мы с мамой в десять раз больше садили ещё в первые осознанные годы! Только точной даты не назвать. В один год тепло и садят на майских праздниках, в другой морозец советует обождать.

Вижу, баня старая стоит. Покосилась вся. Были бы руки у человека — давно бы новую поставил. А дровяник такой ветхий, что ветром может сдуть. Забор ещё без половины штакетин, не крашенный. Сам на дрова пора. Деревья плодовые необрезанные стоят. Кусты ещё неухоженные, разрослись. Никто за двором не следит. Но хуже того — не слышу ни хрюканья, ни коровки звук. Коз и кур и тех нет. Захирело хозяйство.

Хуже того, что в клумбе вместо гортензий морковка посажена! Это что за цветоводство? На этот факт лишь табличка намекает, где мамин почерк подписал для друзей-дебилов «бычки не бросать, морковка!»

— Дурак ты, Сеня, — буркнул я носителю, открывая калитку скрипящую. — Масло бесплатное дают. Набери да — смажь. Чего проще?

Дрова тоже, наверняка, уже общие. А, значит, и стройматериалы — доступны. Бери хоть новую калитку сделай. А вместе с тем забор поставь, баню справь с друзьями. А то и один справишься.

Есть же сила в руках! Чего бухать сидеть, алкота деревенская?

— Сеня, привет, — послышалось сбоку женское.

Я повернулся. Казашка стоит. Пригляделся. Нюрка! Вот вымахала.

Вроде только вчера вместе дрова таскали, на зорьку ходили, да у костра пели о дружбе и лете. Красоткой была, с длинными волосами. Бабушка ей по нескольку часов косички заплетала, как помню. За них ребята и дёргали в школе, чтобы привлечь внимание. А я издали смотрел-любовался. Мне по долгу службы с девочками дружить не стоит.

Но прошло пару лет и вижу девушку лет под тридцать. Серую, неотёсанную, коротко стриженную и без переднего зуба.

Так и хочется закричать — где зубик-то⁈ Какого лешего⁈

Но не кричу. Просто вижу человека, которому не повезло по жизни. А почему так? И куда все Нюркины устремления подевались?

— Привет, Нюра, — ответил я тихо. — Ты чего это… такая?

— Какая такая? — ответила она, сплюнув через промежуток между зубами с той точностью, что могла сбивать муху налету.

— Ну… уставшая что ли? — смутился я.

— Сеня, вот ты сволочь, конечно! — вспылила она сразу, без разбега. — Как в сарае на старом матрасе полночи кувыркаться, так бодрая и красивая. Женюсь, мол, и все дела. А как на улице днём встретил, так сразу уставшая?

Я невольно челюсть опустил. По ней сразу и прилетело. С ладони. А казашка отвернулась и солдатской походкой подальше от меня устремилась.

Вот она какая выходит, дружба интернациональная, бывает. На гормональном всплеске носитель действовал решительно. Всё женское доступное — эксплуатировал. А недоступное — опошлял.

Непруха по жизни, выходит, из-за меня? Сука ты, Сеня! Не только себе жизнь загубил и среди соседей припозорил семью, так ещё на друзей повлиял!

Внушаемые люди. Скажешь, что всё хорошо будет — верят. Не скажешь — расстроятся. А кому говорить было? Носитель штаны просиживал. Занят был.

Нет, надо исправлять всю эту ситуацию! Там мир границ лишился, все друг другу сёстры и братья! А этот охламон деревенский сам границ лишился и берега попутал. А пока путал, зуб потерял. Тоже мне, деятель.

Я прошёлся по карманам брюк, извлёк ранее не замеченную зажигалку. Удивился. Газовая. С возможностью заправки.

Надпись-оттиск гласит «сделано в Комомире». Что за Комомир такой? Где СССР?

Застыв посреди безлюдной улицы, где люди ещё в дождь по домам попрятались, я невольно на дом участкового посмотрел. Дядя Паша жил напротив. Дом в дом на улице выходил. В детстве по возможности нам с матерью всегда помогал. И сейчас подсобит.

Думаю, если обращусь, хуже не будет. Пусть выдаст характеристику Арсению Фоксу. Устную или по делу. Нужно знать все старые огрехи, чтобы представить общую картину. Подготовится морально, с чем придётся иметь дело.

Знание — первый путь к исправлению. Принятие, конечно, второй. А дальше только дела, дела, дела. Доказать делом!

Я подошёл к калитке и с удивлением посмотрел на дверной звонок. Свет бесплатный для всех и провода имеются. Хочешь — заводи в дом. Но на звонке как раз никаких проводов не было. На пару шурупов к доске прикручен.

Выходит, на батарейке. А то и на аккумуляторе сменном. Значит, в мире уже идёт активный процесс миниатюризации энергоносителей.

Надавил, услышав соловьиную трель.

Дядя Паша прошёркал до калитки в мягких тапочках. А проходя мимо будки, с удивлением на собаку посмотрел.

— Хан, ты чего это на маргиналов не лаешь? Контра стоит у дверей, а ты и в ус не дуешь? Совсем обленился, лохматый? Никаких тебе больше костей.

Я скривился. На нашей улице собаки никогда на своих не лаяли. Но если на носителя лаять начали, то плохо дело. Это значит зло внутреннее сидит, а то и наружу лезет.

Животных не так просто обмануть.

Тучи сгущались над головой носителя, но на меня пёс не лаял. Может, на Сеню раньше заходился и хрен бы с ним. А я-то что? Я всегда лишь к развитию шёл. Сначала по долгу службы, потом по наитию, а после по желанию даже.

Человек — звучит гордо!

— Дядя Паша, я по делу, — бодро начал я, вспоминая свою миссию в этом мире.

— Знаю я твои дела, — пробурчал участковый, распахивая калитку. — С Колькой опять подрался? Или заявление на кражу писать вздумал? Ты это дело сразу брось! Проиграл — не значит своровали. Сам в очередь ставай на новые вещи. Я двигать тебя не намерен.

Класс! Драки, мордобои. Неудивительно, что зуба лишился. Хорошо, что только одного. А то щеголял бы промежутком, как Нюрка. Таких не то, что на эстраду, в приличный дом лишний раз не пустят.

Человек без зубов в молодости — асоциальный элемент. Это первое, на что смотрят в обществе, сразу после одежды.

Пока я подбирал аргументы для достойного ответа, в нашем закутке загрохотал трёхколёсный мотоцикл. Быстро приближался, поднимая пыль.

Присмотрелся — Урал. Их ещё в военное время начали выпускать для нужд фронта. А сейчас смотрю новые модели пошли. Этот вот вместо зелёного в белый цвет выкрашен. Служебный, значит.

На нём сидела миловидная женщина в белой форме, так похожая на адмирала, разве что без погон и лампасов.

Этакая адмиралочка, не став глушить мотор, но бодро перекинула ногу через сиденье, обошла мотоцикл, подошла к люльке и откинула полог.

В юбке до колен девушка и в белых «чешках», облегающих ноги мягкой подошвой под нужды транспорта. Блузка и пиджак приталенный. На голове шлем для безопасности, а на правом плече в петельке пилотка трепыхается на ветру.

Снял шлем — надень, чтобы красивее было. Форма достойная. Но каких служб?

Волосы чёрные как вороново крыло из-под шлема выбиваются длинные. Серьги красивые на солнце блестят, вблизи не спрячешь. Губная помада алая, как кровь красногвардейца, политая на народную землю. Но не ядовитая на химический цвет, а в тон причёске и волосам подходящая

Тут-то я и пожалел, что стою бич бичом, не брит и для знакомства безнадёжен почти. Такие девушки по деревне на мотоциклах катаются — закачаешься!

Она откинула полог, достала ящик и к участковому подошла. Тут-то я и понял — почтальон.

— Павел Иванович, ваша посылка по каталогу пришла. Заберите, пожалуйста.

— О, уже пришёл мой аккумулятор? — уточнил участковый, расплывшись в улыбке. — Быстро доставка работает. Паспорт нести, али как?

— Не надо, — улыбнулась девушка лет двадцати. — Я вас давно знаю.

Почтальон, точно. Служебный транспорт выдали вместо велосипеда. Неплохо. Но — доставка?

Что это за советский али-экспресс ещё? Хотя откуда ещё дефицитному товару приходить, как не почтой? Заказывай — жди — пришлют.

Денег в мире нет, только время на ожидание осталось. Хорошо себя в обществе проявляешь — быстрее товар получаешь. Маргиналишь и деградируешь — ходи бомжом. Сам виноват.

— Спасибо, Машенька, — поставил галочку в листке получения участковый. — Вот в одном классе учились вроде, а такая разная жизнь вышла в Комомире. Ты только подумай.

Тут она посмотрел на меня. А я на — неё. Машка! Одноклассница. Чернявая кнопка, что всегда в голос смеялась над моими шутками и постоянно просила о будущем рассказать.

Шок. От старого у ней только глазки-бусинки. Зелёные, как изумруды.

Нет, ты посмотри на неё — знойная дама. Выглядит сногсшибательно. Работа почётная по душе. Добилась, выходит. Ещё и водит сама. Значит, на водительское удостоверение выучилась. Молодец, одним словом.

Я настолько обрадовался, что невольно тягу ощутил. Обнять бы хоть, как привет из прошлого передать. Но могу лишь стоять и улыбаться. А она в ответ — нет.

Что, Сеня, даже Машеньку обидел? Вот ты жопа с ручкой, конечно! Знать тебя не хочет.

Так и не одарив меня ничем, кроме беглого взгляда, Машка обратно к мотоциклу подошла, ножку перебросила элегантно, на миг одарив видом белых носочков и отменной растяжкой и в даль укатила.

Посылок ещё по деревне много раздавать. Работает доставка исправно. А товара столько развозить, что хоть весь день катайся. Растёт деревня. Людей всё больше.

Я повернулся к участковому, который уже вскрывал упаковку. Спросить бы про Машку, но тот уже сам бурчит:

— Ну вот, будет моя седьмая Победа как новенькая теперь бегать.

«Победа». Автомобиль такой. Это помню без всяких банков. ГАЗ-М-20. Но «седьмая»? Модель, что ли? Их что теперь, серийно выпускать начали?

Я присмотрелся к посылке, которую участковый у калитки оставил. Товар натуральный. Деревянные палки для прочности, верёвка-бечева, упаковка картонная, бумага плотная.

«Эко-френдли», как ни крути. Можешь ей печь топить, можешь на мусорку выкинуть. Распадётся за пару лет сама, не загрязняя окружающей среды.

Выходит, теперь что-то вроде «Роспосылторга» действуют. Каталоги организации

в свободном доступе на почтовых отделениях должны быть.

— Дядя Паша, вот скажи мне по-человечески, как пропавшему для общества, но желающему встать на путь исправления. Что нужно сделать, чтобы…

— Чтобы что… в партию вступить? — обронил дядя Паша и рассмеялся заливисто. — С твоими характеристиками тебе осла в жопу не доверят целовать. Вздумай такая профессия появиться на благо животноводства.

А вот сейчас обидно было. Даже настроение упало.

— Дядь Паш, грешно смеяться над больным.

Участковый тут же улыбку убрал.

Может, ему термин «грех» не понравился? А то и не желал добивать раскаявшихся. Та же партия всё-таки рекомендовала воспитывать, наставлять и вразумлять в первую очередь.

— Все твои болезни от дурости, — договорил участковый. — Дружили же с детства. А потом кто тебе виноват был, что отца Машки с моста в реку столкнул? Или не ты был?

Я отвернулся, стараясь прикрыть лицо. Покраснело.

В пору список косяков Сени составлять. Как вообще можно человека в реку? Там же холодная вода даже летом. Это как минимум. Зачем? Почему? Помог ли выбраться?

Столько вопросов, но что делать? Только чистосердечное признание облегчает понимание.

— Дядя Паша! — воскликнул я в сердцах. — Я не помню ничего!

— Ну так кто тебя просил на «зубровку» налегать? «Анисовка» то вас уже достала, да?

Так, это сорта водки, вроде.

— Алкота местная! — раскалялся участковый. — «Столичную» они в магазине заказали на целую бригаду, сколько не привези — всё мало. Вы бы чего полезного сделали. В партию он собрался. Ты — паразит общества, Сеня. Гнилой по своей сути!

— Нет, дядя Паша. Всё не так, — тихо ответил я.

Изображать больного сильно не нужно. На лице всё написано.

— А как? Сколько тебе выжрать надо, чтобы перестал из общества соки сосать, а? Спорт ему видите ли, больше не нравится. Учиться далеко ходить. Кружки не интересны. От хозяйства устал. Лодырь!

Кивнул, принимая как факт и снова начал подбирать слова:

— Сегодня я понял, что не помню всё с тех пор, как четырнадцать мне стукнуло… Я тогда в разнос пошёл, да? Мне бы память обновить. И скажите уже, дядя Паша, что я могу сделать, чтобы исправить ситуацию?

Участковый хмыкнул, отнёс аккумулятор на автомобиль в гараж и вернулся с толстой характеристикой на кипе бумаг, где похоже обозначались все мои «заслуги» перед обществом.

— Ах, не помнишь? — усмехнулся он, протянул и закурил от разыгравшихся нервов. — Ну так держи, освежи память. А мне с тобой стоять деградировать некогда.

— А почему моё «дело» не на работе хранится? — опешил я, глядя на внушительную папку.

Не один там листик и не десяток. Под сотню, похоже на подшивке.

— На какой ещё работе? — удивился участковый. — Дома я работаю давно! Ты не дури мне тут. А вздумаешь потерять или испортить дело, пеняй на себя. Больше никаких вытрезвителей, Сеня. Взрослый. Сразу на срок пойдёшь. Трудовой лагерь по тебе плачет, как по мне. Вот сниму запрет на такой на следующем партсобрании и тебе худо будет!

Вот так профилактическая беседа получилась. Ещё не открывая папку, я понял, что придётся многое исправлять. За четыре года дури носителя поднакопилось.

— Дядя Паша, а куда можно поступить после восьми классов? Ну там, «суворовское», «кадетское» или «мореходка», какая?

Он выпустил облако дыма в небо и задумался:

— Да ты и вправду приболел… об учёбе заговорил.

— А что не так? — теперь каждый мой вопрос звучал подозрительно, так что можно сыпать. Хоть на часть, да ответят. — Корабли что ли исчезли следом за границами?

— Да не исчезли, ходят. Парят над водой даже. Некоторые даже летают, гибридные, — усмехнулся дядя Паша, пытаясь по зрачкам определить степень опьянения.

Но я стоял прямо и не шатался. Даже ни за что не держался.

— Ты это, Сень… поспи пойди. В себя приди. А если и после не утопишься в колодце, где обществом наплёвано на тему твоего осуждающего поведения, то в ПТУ иди. На стройке люди все нужны. Строим мы сейчас много. Восемь классом там за глаза хватит. Ты пока пургу в школе в последние годы не начал гнать, хорошо ведь учился.

Я кивнул и спросил последнее на сегодня:

— Дядь Паш, а что такое… Комомир?

Тут участковый сплюнул мне под ноги, сигарету бросил, затушил, со злостью растерев и хлопнув калиткой от души, молча удалился.

Потому что слов для ответа на такое вероломство у него не нашлось.

Похоже, я и его обидел. Знать бы — чем?