1963 год.

«Комомир».

Перемотка, страх, боль. В какой-то момент даже настолько близкая, словно зубы рвут. А как, и кто может рвать, если я — лишь сознание?

Задумавшись об этом, я невольно подскочил с дивана. Не столько от боли, сколько от ужаса содеянного! Тело трясло мелкой дрожью. Сердце ходило ходуном, не помещаясь в груди. Подмораживало ещё, как будто температура.

Зябко. Неуютно. Хочется прилечь и не вставать. Но похоже, я уже и так достаточно належался. Сколько лет прошло?

Я не хотел перематывать! И в мыслях не было! А что же теперь? Снова всё по крупицам собирать? В мире сейчас за месяц может происходить больше событий, чем за всю предыдущую жизнь. Столько всего уже в мире грандиозного могло произойти, аж голова кружится!

Первым делом посмотрел на руки, определяя на глаз возраст носителя.

Большие пальцы. Ладони широкие. Руки-лопаты. Метра под два вымахал. Под сто девяносто сантиметров, так точно. Волосы длинные довольно. Чёлка едва на глаза не лезет. Надо бы подстричься, а то хоть назад зачёсывай.

Поднялся. Хорошо потолки высокие, люстру хрустальную не собью. Вижу в ней лишь две целые лампочки из шести возможных патронов.

Сразу видно — новая. Только не блестит. Грязная на вид, запыленная. Почему носитель не протрёт и лампочки не поменяет? Подумают ещё на меня, что обленился.

Что ещё из деталей? Водолазка синяя, брюки с ремнём. Сандалии… под носок.

М-да! Модник. Куда бы деться.

Значит — лето нынче. Или где-то рядом. Май, а то и сентябрь, может быть. Жары, как летом нет. Или непогода?

Пощупал лицо. Щетина. Волосы из носа торчат. А русые волосы на голове даже уши скрыли. Отращиваю патлы, что ли?

Судя по телу, мне лет восемнадцать уже. Вон и хер по колено отрастил… Достал. А-а, нет, это огурец в кармане.

Посмотрел на пупырчатого. Надкусанный огурец-то. Но выглядит аппетитно. Откусил с другой стороны.

Ммм, сочно!

Да и уд вроде подрос. Через плечо пока не перекинуть, но если руки за спиной свяжут, есть чем сражаться.

Только почему куревом несёт? Дома же никто не курит!

Только жуя зелёный овощ, я вдруг понял, что тело обезвожено. Во рту будто кошки насрали, а язык как вообще влаги не помнил.

Зашарил по зубам. О, восьмёрки «вылезли». Значит, синхронизация идёт полным ходом. Время догоняет пространство.

Но… Твою мать! Зуба одного нет. Считаю.

«Восьмёрки» снизу, справа…Только не это!

Сердце бухнуло и снова остановилось, вспоминая слова Фёдора Ивановича о «маячках». Но если я всё ещё тут, то не маячки выбило. С другой стороны, и не капсулу с ядом раскрошило, раз живой.

Значит — «банк» потерял.

По телу строй мурашек прошёлся. Следом волна гнева поднялась. Странное тело стало, кровь бурлит, нелегко эмоции контролировать. Гормоны у носителя играют, что ли?

— И как мне теперь без инфы?

Едва шевельнул челюстью в разговоре, как в голове кольнуло. Уже не от потока информации. Внутреннее что-то.

Пощупал шею. За глазами неуютно. Значит, на сосуды давит внутричерепное давление. Отсюда все неприятные ощущения в теле.

Дожевав огурец, подошёл к зеркалу. Обомлел.

Что за бичара⁈

Водолазка в пятнах у груди. Одни такие, словно ел, не глядя. Другие — будто блевал. Синяк ещё на лице. Растянулся по всей скуле. Сама скула болит, как будто зуб недавно рвали. Прошёлся языком по ямочке. Так и есть. Может, вчера-позавчера?

Сопоставив потерю зуба, невольно прикинул как такое могло произойти. Стоматолог сработал? Восьмёрки часто рвут. Но для этого они воспалится должны или хотя бы кариесом обрасти так, чтобы показания к удалению были. А у меня с зубами проблем никогда не было. Чищу регулярно, до сладкого не падок… я. А что Сеня?

Я вновь пощупал челюсть и присмотрелся к синяку. Внешний он.

— С левой обработали, что ли? — пробурчал я зеркалу. — Ты что, Сеня, с левшой подрался?

Сопоставив помятый вид, фингал и сухость во рту, прыснул. Похоже, носитель вчера бурно и со всей ответственностью «заливал за воротник». Бухал, проще говоря. А попутно подрался.

Вот с утра и несладко живётся.

— Сеня, ну что ты за человек? Это же банк данных был! Как я без него теперь? — повторил я уже скорее для себя, чем для спящего сознанием носителя, что успел набедокурить.

Ветер подул сильный. Берёза в окно наклонилась, ветками зашуршала. Листья зелёные, молодые. Не сентябрь уже, точно. Значит, конец мая, а то и начало июня где-то.

Солнце едва коснулось подушки на кровати матери. Значит, часов девять почти, если с календарём не ошибся. Я раньше всё фиксировал.

— И что за повод был нажраться? Ты никак совершеннолетие праздновал? — пробурчал я едва слышно, вздыхая и отправляясь к рукомойнику.

Я в доме матери. С этим железно-понятно. Вон — батареи тянутся. Печь знакомая стоит, кусок сбоку отвалился только. Давно не белили. Не подмазывали.

Стол на кухне всё тот же. Скатерть… мама родная! Старая уже, со следами прожжёнными от спичек или сигарет. Почему мать не выкинет или не сменит? Так и… где телевизор и радиоприемник?

Столько вопросов сходу. И даже газетки у печки нет. Ну да, летом не топят. На улице разве что найду, среди дров на растопку в «буржуйке».

Дверь в сени открылась. Спустя мгновение на пороге возникла мать с платком на голове.

Платок мокрый. Значит не только ветер сильный, но и дождь шпарит.

— Сеня, ты меня достал! — начала она с ходу, снимая галоши и стряхивая платок с каплями воды.

— Достал? — удивился я. — Почему?

Раньше никогда со мной таким тоном не разговаривала.

Я с удивлением посмотрел на постаревшую словно на десять лет женщину. От знойной, стройной брюнетки не осталось и следа.

— Мама?

Седая женщина стоит, согбенная и какая-то неряшливая, что ли. Сразу не могу сказать, что не так. Вроде одежда та же, но старая, застиранная до дыр.

Почему новое платье сама не сошьёт? Или в ателье людям не закажет? Что вообще происходит?

— Как это, достал? — пробубнил я уже громче, и вдруг понял, что голос поломался.

Какой-то демон ревёт трубой, а не мальчик послушный и деятельный изъясняется.

— Так и достал со своими пьянками! — заявила мать и просто кинула в меня мокрой грязной галошей.

Пьянками⁈

Я поймал снаряд на лету, с недоумением разглядывая грязь на подошве. Раньше мать бы такого себе не позволила. Не помню даже криков от неё в мою сторону.

Что же натворил за последнее время носитель?

— Телевизор он в карты проиграл! — уже кричала во весь голос мать, заводясь с порога. — Скатерть прокурена вся. Хоть каждый месяц новую бери, толку нет. С этими алкашами ещё теории плоской земли каждую ночь гудит! Сеня, ты раньше не такой был! Ты другой. Где мой сын⁈

Я поймал взгляд матери, опустил калошу и добавил тихо:

— Не такой.

— Так что же случилось с тобой, а? — мать подошла и начала бить кулачками в грудь. Стучать, скорее от безысходности. — Что же ты за паскуда то такая-я-я⁈

Нет понятно, что сила в руках есть. Доярка со стажем всё-таки. Но ударов не замечаю от того, что подрос. Рама вымахала такая, что хоть грушей у боксёров на подработке.

Плечи вширь раздались, как будто доспехи надел. В наплечниках вроде как стою. А кулаком если быку в лоб ударить — никакой тряпки не надо.

Вот что значит всё детство на свежем воздухе и при правильном питании провёл. Алкоголь пока сильно здоровье не мог подпортить. Это годы усиленных тренировок нужны, а не… сколько же времени прошло, как носитель пить и курить начал?

— Мам… — обратился я тихо, не зная толком что сказать. — Я одумался, мам. Вот веришь, нет, но сегодня — как заново родился. Теперь всё по-старому будет. Ты мне только времени дай разобраться немного.

Мать в слёзы ударилась сразу, лицо покраснело. Глянула на меня и проговорила сорвавшемся голосом:

— Ты это и вчера говорил! А вечером тёте Томе хрен у бани показал.

— Что⁈

— Что-что! Бесстыжий! — укорила мать. — Она в обморок и грохнулась сразу. Хорошо, заявление писать не стала. Мне по секрету шепнула. Стыдно ей, Сень. А люди что подумают?

— Тёте Томе стыдно? — опешил я, искренне ненавидя гормональный бунт носителя и вспоминая скромную грузинку. — Соседке нашей? Ты… ты уверена?

Мне не верилось, что носитель может обидеть эту добрую, приветливую женщину. Да, незамужнюю. Но так что же, теперь каждой свободной женщине на земле мудями светить?

— Да уж уверена! — воскликнул женский голос на срыве.

Ох и дурак же ты там, внутри сидишь. А по пьяни или просто так, уже не имеет значения. Отчего же ты прогнил насквозь, носитель?

— Мам… всё иначе будет… верь.

— Ты это и в понедельник говорил, а потом тебя участковый снова из вытрезвителя районного забрал.

Снова⁈

Мрак выходит. Всё ясно. В комсомол с таким послужным списком мне дорога заказана. А партия теперь на рудники сошлёт… урановые. А я разве что добровольцем могу попроситься.

Хуже не будет.

— А что, кроме участкового некому было забрать? — спросил, разведывая ситуацию.

Может ещё чего удачно расскажет?

— У дяди Паши одно водительское удостоверение на улице, — продолжила мать. — Тебе же всё некогда получить! Ты слишком занят возлиянием, чтобы поехать машину в прокат взять, и мать в больницу свозить. Социальных таксистов ждать приходится. Не помощник, а чёрт с балалайкой. Да и ту пропи-и-ил!

Вроде не плачет уже, просто жалуется, выговаривается. Не стоит останавливать.

Я почесал макушку, озадаченный тем, почему меня ещё пуховой подушкой во сне не придушили. Или срок не дали. За мелкое хулиганство, так точно.

— Так, а-а-а… мне же теперь восемнадцать? — на всякий случай уточнил я.

С совершеннолетних должны спрашивать по всей строгости.

— Восемнадцать, — ответила мать, смахивая краем платка слезинку.

— Ну так я теперь в армию пойду… призывником! — улыбнулся я во все тридцать один оставшийся зуб. Или двадцать восемь плюс три, если точно.

— Куда пойдёшь⁈ — удивилась мать, даже про слёзы забыв.

— Исполню свой долг перед Родиной, так сказать! — гордо заявил я, сделав грудь колесом.

А что? Мне служить не привыкать. Дисциплину подтяну только в строевой.

— Сеня-я-я, — протянула мать, подхватила вторую калошу и снова швырнула меня. — Пьянь ты убогая! Совсем мозги пропил!

— А что не так? — на этот раз увернулся я от снаряда.

И тут же пожалел о резком движении. В голове как колокол зазвенел от рывка шеей. Пришлось присесть на табурет, делая вид, что ничего не происходит.

А самому — больно и неприятно. Почему носитель за столь малый срок перечеркнул все мои достижения? Я же в институт хотел!

— Да всё не так! — присела рядом мать. — Где ты армию-то теперя призывную видел? С кем им воевать, неуч? Границы убрали все!

— А ну… да, запамятовал.

— Ты радио сломал, так газеты хоть читал бы. Мир разоружился! — пожурила мать. — Нет внешних угроз, а внутренние противоречия на месте решаются. Сытые и занятые люди умеют решать вопросы. В отличие от тебя, бездельника!

— А профессиональные военные как же? — удивился я. — Контрактники тоже все на раз сгинули?

— Так на них ещё выучиться надо! — удивилась уже мать. — А кто ж тебя, оболтуса, туда возьмёт? Ты как восемь классов закончил, так и сидишь в деревне сиднем.

— Как это? Почему? — спросил чисто рефлекторно, хотя уже понятно почему.

Сене было лень жопу оторвать, чтобы за знаниями стремиться. Если те в другой деревне, то уже далеко, считай.

— Покуда нашу новую школу строили, в соседнюю деревню ездить не захотел, — подтвердила опасения мать. — Старшая школа мимо тебя прошла. А без неё какая вышка? Дурень ты, Сенька! Ох и дурень.

— Прошла, — искренне огорчился я, уже ненавидя носителя, который запустил учёбу. — Это ж, девятый и десятый класс, пропустил, выходит.

Да, в это время раньше не скакали из третьего в пятый. Десять классов — за глаза. Но если бы я ходил в соседнюю деревню хоть пешком за знаниями, как Михайло Ломоносов за рыбным обозом по северу, то да хоть на лыжах по лесу за пятнадцать километров, то носитель предпочёл лёгкий путь… за хозяйством смотреть.

Судя по люстре, не важно смотрел.

Что ж, значит, институтов мне не видать. Младшим научным сотрудником уже не стать, и на филологическом далеко пошлют, и главное — культурно. Даже не заметишь.

— А с домом что? — обронил я с горечью в голосе. — Почему такой… неухоженный.

— А что с домом? Старый дом… Это до четырнадцати мы в числе первых на новый дом стояли, пока ты усы отращивать не начал, — добавила мать уже тише. — А теперь с нами половина деревни здороваться перестала. А другая косо смотрит… А ты и рад, да?

— Нет, не рад, — на всякий случай уточнил я, остро сожалея о том, что не выучусь на полиглота.

Весь мир же открыт был у придурка. А тот из пионера сразу в алкаши по кривой дорожке потопал.

— Сеня, иди лечись, а? — устало добавила женщина с проплаканными глазами. — Я тебя всеми заветами партии прошу. Возьми себя в руки! К доктору сходи, закодируйся. Теперь есть восемнадцать. Можно. Удивится, конечно, что в столь юном, ну да что поделать? Пропащий ты у меня.

— Мам, я схожу к доктору, обещаю, — заявил я.

С теми словами поднялся и на улицу отправился проветрится. Хватит мать расстраивать.

Оглянулся в прихожей. В доме даже зонтика нет. А почему так — сразу расспрашивать не стоит. Много на него не выпьешь, вроде.

Много вопросов задавать не стоит. Подозрительно будет. Почует ещё неладное и сама доктора вызовет. Лекарствами интересными лечить начнут. Последнее забудешь.

Правда, яд в зубе вроде ещё остался. С правшой подерусь если сегодня, и вторую восьмёрку распечатают, сразу на тот свет и отправлюсь.

В мой мир, если точнее, вернусь… с самым позорным отчётом за всю историю Научно Исследовательского Института имени наследия Владимира Ильича Ленина… Надеюсь, ещё лежит на прежнем месте.