1

В тот вечер мне сон приснился, будто лежу я, свернувшись клубочком, на полу хижины, вдруг дверь открывается, а за ней — тьма непроглядная. И выходят из нее моя мать Авдотья, ее мать Прасковья, прабабушка Ефросинья, Акулина, Марфа и Василиса. Лица у них похожие — злые-злые, они встают полукругом, смотрят на меня с отвращением, как на бродяжку, забравшуюся без спроса в их дом.

— Кто разрешил тебе быть здесь? — брезгливо говорит Акулина, у нее нет правого глаза, глубокий шрам тянется через нос и щеку — плетью ударили. — Это наш дом, ты — не наша.

Она смотрит на мою мать, та пожимает плечами, не зная, что ответить.

— Ты назвала моим именем эту девицу? — Бледные губы Ефросиньи не шевелятся, но от ее мыслей пол начинает дрожать.

Мать кажется меньше рядом с этими женщинами, она смущена и напугана.

— На ней наш амулет? — Василиса смеется, ее лицо дергается, скачет, меняется с женского на детское, мужское, звериное; перед смертью она приняла облик своего палача, он обезумел, глядя на собственные муки. — Авдотья, почему на ней наш амулет?

Я вжимаюсь в пол, пытаясь зарыться, спрятаться, а они подходят все ближе.

— Беги, — говорит моя мать.

— Беги! — кричит Настасья, и я просыпаюсь.

В хижине осталась только пыль да сгнившая лавка, в паутине над потолком копошился паук. Передо мной на коленях сидела Настасья, она запыхалась, платок сбился, золотистые пряди падали на лицо. Она трясла меня за плечи и сбивчиво тараторила:

— Беги, они убьют тебя, беги! Лошади умерли, я подслушала, мне нельзя, но я слышала, Таисия говорила с моим отцом.

— Я знаю, что лошади умерли, — ответила я. — С неделю назад еще.

Хижина стояла высоко, но вонь от могильника чувствовалась и здесь. Я вспомнила, что зашла сюда после похорон матери, всего на минуту прилегла — и заснула.

— Да не те лошади, — закричала Настасья. — Молотовы двух привезли вчера, и они ночью захворали, а под утро упали и пеной истекли. Таисия говорит, раз ведьма мертва, а падеж продолжается, значит, Господь требует наказать ведьмину дочь. Они убьют тебя — беги из деревни!

Она подошла к двери, с опаской выглянула наружу — не видит ли кто, юркнула в лес и побежала домой, но не вниз, а вбок, прячась за деревьями, чтобы вернуться с другой стороны, пока никто не заметил ее отсутствия.

С холма деревня была как на ладони. Одинаковые домики с коричневыми крышами, двухэтажный дворец Молотовых на их фоне выглядел великаном. Солнце висело уже низко. На единственной улице не было никого: время позднее, все ложатся спать.

Пошла бы в лес — кто знает, как все сложилось бы, но тропинки вели в Волошино, а мать сказала не заходить туда: поймают и отдадут обратно. Она говорила идти в город, по ту сторону реки. Сейчас думаю, лучше бы в лес убежала и там спряталась, задним умом все крепки.

Я спустилась по холму так быстро, как могла, пробежала по пустой улице, тихо заскочила в дом, закрыла засов. Сердце колотилось, я прижалась к двери, ожидая услышать голоса, но над деревней висела ставшая привычной мертвая тишина — ни лая собак, ни ржания лошадей. Я схватила котомку матери, бросила туда два сарафана, шаль, лапти, гребень, шкатулку с серебром. Кошелек с золотыми монетами к телу примотала. Подумав, взяла зеленое платье матери, положила тоже: в городе к знатным людям пойду помощи просить — не в деревенском же идти сарафане.

Несколько раз я подходила к двери и прислушивалась, нет ли там кого, но с улицы не доносилось ни звука. Еды совсем не было, хлеба несколько дней не пекла. Я нашла горсть орехов, пересыпала в мешочек, грибы сушеные в другой, во флягу воды набрала.

Не знаю. Когда я вспоминаю тот вечер, мне кажется, я все еще не верила, что они убьют меня, несмотря на предсказание матери, несмотря на слова Настасьи. Это были люди, которых я знала, сколько себя помню, единственные, кого я вообще знала. Люди злые жили там, в чужих городах и деревнях, а в Асташове жили свои. А может, все я понимала, предчувствовала, просто с тихой обреченностью ждала конца. Сейчас уже не разберешь, где правда, столько лет прошло.

Начинался закат. Я поправила платок, помолилась, надела котомку на плечи, вышла из дома и побежала по двору назад — к реке. Уже у задней калитки я услышала голоса, обернулась и увидела, что к дому идет толпа. Впереди шла Таисия Молотова, заметив меня, она закричала:

— Держите ее!

И тогда я побежала.

2

Ты будешь бежать, но убежать не сумеешь», — предрекала мне мать. Котомка колотила по спине, лямки соскальзывали на локти, я сбросила ее на поле. Ноги путались в длинной юбке, та цеплялась за рожь. Тропа должна была вести вниз к реке, но вместо этого поднималась наверх, земля выгибалась, пыталась остановить меня.

В груди кололо, я задыхалась, попыталась кинуться в сторону, к лесу, надеясь спрятаться там, но трава была так высока, что я стала двигаться еще медленнее. Сквозь звон в ушах я слышала топот преследовавших меня людей.

Мне удалось выбежать к обрыву над рекой, на небольшую поляну у опушки леса. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвется на части. Я посмотрела на темную воду внизу, я умела плавать, пусть и плохо, но смогла бы переплыть реку, если бы позволил водяной. Вода бурлила, закручивалась воронкой — не переплыть.

В следующее мгновение на поляну выбежали все.

Первой была Таисия Молотова, ее волосы растрепались, лицо покраснело, руки сжались в кулаки. Следом ее муж Никодим, держащий топор. Тихон и Егор с вилами. Любовь Иванова. Четверо Кузьминых с ножами. Анисим, Терентий, Фрол. Люди вылетали из пшеницы один за другим, останавливались, обходили меня, вставали в полукруг.

По ту сторону реки солнце садилось за лес. Мне некуда было бежать, да я и не смогла бы. Асташовцы замерли, не понимая, что делать дальше. Кто-то смотрел на меня с сочувствием, кто-то — с сомнением, Таисия — с ненавистью.

— Мы годами прислуживали дочери дьявола, — закричала она, сделала шаг вперед и обернулась к толпе. — И за это Господь покарал нас! Он требует смыть ведьмовской кровью наши грехи.

Я схватилась за амулет на шее и крепко его сжала.

— Вы знаете, что она — не человек, она нечисть, дочь ведьмы и дьявола. Пока она жива, нам не заслужить прощения. Наши животные будут гибнуть, дети — голодать, поля перестанут приносить урожай. Мы позволили ведьмам жить на нашей земле и за это были наказаны.

Люди согласно закивали. Острые края амулета вгрызались в кожу, я почувствовала, как рука стала горячей и влажной.

— Это неправда! — закричала я. — Я человек! Вы знаете меня с самого рождения, я не такая, как моя мать! Я — не ведьма! Вы все это знаете!

Таисия медленно пошла ко мне, ее муж с топором держался позади, Фрол и Тихон с вилами заходили с боков, ненависть искажала их лица, они будто стали другими людьми. Каждый смотрел по сторонам и ждал, кто ударит первым, я хотела сказать что-то, но понимала, что ни одно мое слово не будет иметь значения.

Я взглянула на лес и увидела, как деревья двигаются, встают сплошной стеной. Леший потерял всех зверей и не собирался помогать дочери ведьмы, виноватой в этом. Посмотрела на реку: вода бурлила, закручивалась воронкой. Рыба погибла, водяной не собирался помогать дочери той, из-за кого это произошло. Посмотрела на темнеющее небо над головой.

Они приближались.

Ладонь горела, я разжала кулак, но раскаленный амулет не упал вниз, он прилип будто. Встряхнула рукой — только цепочка на шее натянулась. Я опустила взгляд. По ладони струилась кровь, но не успевала упасть на землю, камень в центре амулета всасывал ее как пиявка, чавкал, напитывался, из синего становился ослепительно-белым.

И в этот момент я почувствовала толчок.

Земля вздрогнула, под ней раскатился гром. Лес содрогнулся и накренился. Вода в реке закачалась, как в корыте, выплеснулась через край обрыва, обдав брызгами мою спину. Ударило еще раз, крыши Асташова качнулись. Любовь Иванова не удержалась на ногах и неловко упала на землю, остальные замерли, широко расставив ноги, глядя вниз, пытаясь понять.

Таисия подняла глаза, посмотрела на меня, открыла рот, но не успела заговорить. Земля взорвалась, вылетела столбом выше деревьев, подкинула мое тело как пушинку, и сквозь летящие комья, дерн, клочья травы я увидела лес далеко внизу, крошечное поле, асташовцев с раскрытыми ртами, единственную дорогу через деревню, наш холм и усадьбу вдали. Все казалось таким маленьким, будто игрушечным. А следом из земли вырвался свет.

Он сжег меня дотла, забрав с собой мой дух и показав все, что произошло дальше, от начала и до конца. Ад отразился в глазах Таисии, и в следующее мгновение ее не стало. Свет прокатился по полю, уничтожая все на своем пути, превратил траву в пепел, поглотил так и не успевшую встать на ноги Любовь Иванову, начавших бежать Кузьминых, Тихона и Егора, пытавшихся спрятаться в лесу, Анисима и Терентия, Никодима Молотова, гигантской пыльной волной полетел в деревню, и от одного взгляда на эту белизну можно было ослепнуть.

Я видела смерть Асташова.

Настасья лежала на лавке, притворяясь спящей, шевелила губами и молилась, чтобы меня не нашли, когда свет ворвался в их дом. Она повернула голову, ее глаза расширились от ужаса, и в следующее мгновение не стало ни ее, ни ее братьев, ни сестер, ни родителей, ни спящего деда.

Павлюченков избивал никчемную, так и не сумевшую родить жену Евдокию, она лежала, скрючившись, на полу, подняла окровавленное лицо, сплюнула выбитый зуб на ладонь, посмотрела на разгорающийся за спиной мужа свет и начала хохотать сквозь слезы.

Умирающая старуха Марья Архиповна Федорова, брошенная всеми, билась в агонии на лавке и все не могла отойти. Когда в дом ворвался свет, она подумала, что то смерть за ней пришла, посмотрела на него с благодарностью и с облегчением улыбнулась.

Семья Тканевых сгорела во сне, не успев ничего почувствовать.

Трофим с Савелием в сарае доделывали лодку, заказанную городским купцом, обещавшим тройную цену за срочность, и не знали, что их родные уже мертвы. Савелий протянул молоток другу, заметил ужас на его лице, успел обернуться и увидеть, как двери сарая исчезают в белизне.

В доме Гончаровых Агафья укачивала младенца и вдруг почувствовала острую резь в животе. Она положила младенца в люльку, дотронулась до юбки и поняла, что кровь течет по ногам, что четвертого ей не выносить, что права была Таисия — они прокляты, она умрет как Марья Волошина. Живот будто ножом резали, она хотела позвать на помощь, но в этот момент свет ворвался в их дом, забрав ее дочь Глашу, и сына Прохора, и лежащего в люльке младенца, и мужа, и братьев его, и свекровь, и ее саму.

Свет ударил по холму и змеей устремился дальше, к имению Астафьевых, а за его спиной наша хижина содрогнулась и рухнула, подняв в воздух облако пыли.

В усадьбе неладное заметила только няня Мэри, совсем маленькой она видела землетрясение в Загребе и запомнила его на всю жизнь. Она почувствовала кожей далекие, едва слышные подземные толчки, в одной рубашке выскочила в коридор и побежала в комнату к детям, надеясь спасти их, уберечь, как ее когда-то уберегла няня. Свет догнал ее в коридоре и превратил в пепел.

Годовалая дочь графа Настенька лежала в кроватке, она услышала топот няниных ног, сообразила, что та сейчас к ней придет, обрадовалась и начала улыбаться. Свет показался ей похожим на искрящихся бабочек, она привстала, цепляясь за бортик, потянулась ручкой — и ее не стало.

На кровати с десятком подушек и шелковыми простынями спала графиня, она во сне повернула голову, веки задрожали от подступающего жара, и она растворилась в белизне, так и не открыв глаза.

Граф Николай Астафьев сидел в кабинете в самом конце здания, писал письма и читал журналы, пока дом спал. Он с упоением читал статью о вспышках на солнце в «Астрономическом вестнике», когда двери распахнулись и в комнату ворвался свет. Граф успел встать, подумал, что, должно быть, ему повезло стать свидетелем редкого атмосферного явления, и его не стало.

Когда с жителями усадьбы было покончено, свет полетел по тропе в Волошино и догнал уходившую из деревни семью. Прасковья Никодимовна была так стара, что помнила еще мою прабабушку. Весь день она уговаривала своих бежать в Волошино, твердила, что Таисия дурное предлагает, беда произойдет. Она увидела свет, летящий за ними по лесной тропе, и единственная из всех поняла, что происходит. «Я говорила, — обреченно подумала она. — Нам нужно было уйти раньше».

Последняя ведьма из Асташова простилась с деревней. На версты вокруг не осталось ни одной живой души. Свет ушел в землю, стало темно и абсолютно тихо.

В следующее мгновение я очнулась от невыносимой боли. Огранка амулета расплавилась, олово обожгло ладонь до мяса. Камень в центре посерел и покрылся трещинами. Я завизжала и бросила пустой, ставший невесомым амулет на землю.

Солнце погасло, с неба падали белые хлопья, так густо, словно начиналась метель. Я подумала, что пошел снег, вытянула руку и увидела, что на нее оседает прах живших в деревне людей. Я поднялась, и другие тоже вставали, неуверенно, покачиваясь, ощупывая свои тела, пытаясь понять, что им привиделось. Рот Таисии исказился, я поняла, что она кричит, но я оглохла и не слышала ничего. Прочитала по ее губам: «Ведьма!» — и хотела ответить, объяснить, что это не я, это сделала моя мать, она заколдовала амулет. Но они не стали меня слушать.

3

В тумане за спиной что-то оглушительно хрустело и трещало, и можно было решить, что это рушатся стены усадьбы, если бы к этим звукам не примешивалось отчетливое чавканье. Аня всмотрелась в расступающиеся синеватые клубы у лестницы. Увидела, как на груде кирпичей содрогается маленькое тело девочки, как ее руки мелко трясутся, режутся об острые края камней, как кровь всасывается обратно в череп. Как девочка неуверенно ощупывает ожившими руками кирпичи, опирается на них, садится и смотрит перед собой мутными мертвыми глазами.

Она отмахнула круживших вокруг нее мух, встала, сделала один неловкий шаг, припав на сломанную окровавленную ногу. Поморщилась от боли, дотронулась пальцами до колена, потянулась к вискам.

Аня упиралась в дверь спиной, чувствуя, что вот-вот задохнется и потеряет сознание.

С оглушительным треском искалеченная нога Синдереллы выпрямилась и встала на место. Девочка стояла в туманном холле, медленно вертела головой и смотрела мутным взглядом по сторонам. Она моргнула, и с глаз спала белесая пленка. Уставилась на Аню в упор.

— Почему так темно? — тихо сказала девочка. — И откуда взялся туман? Только что светло было. Голова раскалывается.

Аня судорожно пыталась сделать вдох. Глаза Синдереллы вдруг расширились, она вновь схватилась за виски, по счастью, не двигаясь с места.

— Он что, убил меня? — сказала она. — Я мертвая весь день лежала?

Ее лицо скривилось и на миг стало трогательным, совсем детским, словно она вот-вот заплачет и позовет родителей, но уже в следующую секунду это выражение сменила более привычная ей ярость.

— Ублюдок с лестницы меня столкнул! — завизжала девочка. — Да я же… я ничего плохого не сделала, я поиграть хотела, подошла, а он меня в грудь толкнул изо всех сил, я даже сказать ничего не успела! Он убил меня, я насмерть разбилась об кирпичи эти чертовы и лежала тут мертвая! Где этот подонок? Ты видела урода в очках? Он здесь, в Асташово? Я Палне все расскажу, она его из-под земли достанет и кишки выпустит, мы это так не оставим, нет, нет, нет, не оставим.

Не поворачиваясь спиной к девочке, Аня нащупала холодную железную ручку и потянула ее на себя, не соображая, что она вообще делает, продолжая ловить ртом влажный воздух.

— А это ты орала? — вдруг спокойным тоном сказала Синдерелла. — У меня голова раскалывается, мне череп проломили, ты не видела, что ли? Ты зачем орешь, когда у человека болит голова? Это невежливо.

Покачнувшись, она пошла к Ане, неуверенно, шаркая и прихрамывая, не вполне владея своим телом. Ее ступни выворачивались в разные стороны, она путалась в ногах, но все же продолжала приближаться шаг за шагом. «Наружу», — вспомнила Аня, изо всех сил толкнула дверь спиной, чуть не упав, повисла на ручке двери.

— Еще и платье порвала! — закричала Синдерелла.

Аня вывалилась на крыльцо, развернулась и бросилась прочь. Она не поняла, как оказалась рядом с забором, как пролезла в дыру, и в следующий раз пришла в сознание уже почти у леса. Усадьбу полностью скрыл туман. Солнце зашло за горизонт.

Где-то на том конце деревни Пална посмотрела на часы, недовольно взглянула на плотный туман за окном и обернулась на собравшихся людей.

— Опять туман, — сказала она. — Черт бы его побрал. Ладно, пойдемте.

Асташовцы стали тяжело вставать со стульев и один за другим выходить на улицу. Перед тем как к ним присоединиться, Пална быстро сложила тарелки в раковину и протерла стол.

4

Дом скрыла серая пелена, Аня пробежала мимо и только спустя минуту сообразила, что комья грязи с левой стороны обочины были их будущим садом, а размытый прямоугольный силуэт — мусорным контейнером. Почти наугад она вернулась и добралась до веранды.

Горящая на потолке лампа растворялась в плотном сером воздухе. Казалось, что не туман, а вода затопила их дом до самой крыши и здесь больше нечем дышать. Аня нашла Лешу на диване, лежащим с закрытыми глазами. На его животе уже погас ноутбук. Аня подскочила к нему и потрясла за плечо:

— Леша, проснись, нам надо уезжать! Я по дороге все объясню, бери Льва и бегом в машину!

Муж с трудом разлепил веки, посмотрел на нее, будто не узнавая, приподнял голову и сразу опустил обратно.

— Ань, — заплетающимся языком сказал он, — прости, я дурак, ляпнул глупость.

— Это неважно, Леша, вставай, мы уезжаем!

— Мне плохо. — Он с трудом говорил. — Прости, мне плохо. Я пытался скорую вызвать, они решили, что я пьяный… Я не пьяный, что-то не так. Пожалуйста, вызови скорую.

Аня тупо посмотрела на пустой контейнер на столе, пахнущий пирожками, открытую и начатую бутылку шампанского рядом. Не думая ни о чем, она перекинула руку мужа на плечо и приподняла его, но он сразу упал обратно. Ключи, сначала взять ключи от машины. Она бросилась в спальню, ударившись щиколоткой об косяк, не обращая на это внимания, открыла ящик тумбочки, достала ключи, положила в карман, вернулась к мужу и продолжила его поднимать.

— Леша, ты должен встать, — закричала она. — Мне плевать как, я не смогу тебя донести до машины. Вставай, мы едем в больницу!

От ее криков он немного зашевелился, смог передвинуть ноги, Аня подняла его, и они вдвоем пошли к двери. Леша висел на ней почти всем весом, она боялась не выдержать и упасть, продолжала его тащить, повторяя про себя: «Еще один шаг, еще один, мы дойдем».

Чудом они вышли на веранду и грохнулись на ступеньках. Углы распороли кожу, она почувствовала, как на коленях выступает кровь.

— Извини, — пробормотал Леша и попытался отползти в сторону.

— Ничего, — сказала Аня. — Я в порядке. Сейчас.

Она выбралась из-под его тела, побежала к машине, открывая ее на ходу, забралась внутрь и поехала к крыльцу задом, с открытой дверцей, вывернув голову, глядя только назад, боясь в тумане переехать лежавшего в грязи мужа. Бампер протаранил бок веранды, дерево хрустнуло, кажется, перила сломались. Аня выскочила из машины, схватила Лешу за плечи и волоком потащила по грязи к машине. Он пытался помочь, перебирал ногами, отталкивался, кое-как ему удалось привстать и схватиться руками за заднее сиденье.

— Залезай в машину, мне плевать, как ты это сделаешь, залезай, — закричала Аня и бросилась обратно в дом.

Мальчик лежал все в той же позе, что и два часа назад, отвернувшись к стене. Она схватила его за плечо и почувствовала, что он холодный, как камень или как девочка в усадьбе Астафьевых, решила об этом не думать, но сквозь туман и отчаяние все равно пробивались мысли: что живой человек не может быть таким холодным, что его голова странно болтается из стороны в сторону, что обычно он ворочается, а она нашла его в той же позе, что и два часа назад.

Аня принесла его на руках к машине, обрадовавшись, что Леша смог забраться внутрь и сидел на заднем сиденье. Она положила мальчика к нему головой на колени и посмотрела на мужа. Глаза закрыты, голова откинулась назад, на лице застыло странное — слишком умиротворенное — выражение.

— Леша? — прошептала она. — Леша, проснись.

Она взяла его за плечо и потрясла. Голова мужа безвольно выпала из подголовника и глухо ударилась о боковое стекло. Аня попятилась от машины, по-прежнему стараясь не думать, не думать ни о чем. Она согнула ноги Льва в коленях, загнав их поглубже на заднее сиденье и захлопнула дверцу.

— Все нормально, — сказала она вслух сама себе. — Мы едем в больницу, я сейчас сяду, заведу машину, мы поедем в больницу, и все будет хорошо.

Она подошла к водительскому сиденью, краем глаза заметив, что перила веранды и правда треснули от удара бампера, и теперь их придется менять. Поискала в карманах ключи от машины, не смогла найти, ощупывала себя снова и снова, борясь с подступающей паникой, увидела, что они уже в замке зажигания.

— Вы куда-то собрались, Анечка? — сказал туман за спиной.

Из темноты на грязевое поле вышла Пална, следом появились Татьяна, Василий и Серега, Авдотья, Богдан, женщина, с которой она так и не успела познакомиться, мужчина, которого она видела впервые. К веранде подходило все больше и больше людей, которых она не знала, и они странно смотрели на нее. Она заметила ружье на плече у Сереги.

— Леше и сыну плохо, — крикнула Аня и открыла дверцу водительского сиденья.

Пална подошла и с силой оттолкнула ее в сторону. Остальные стояли полукругом вокруг дома и молча наблюдали за происходящим.

— Что вы делаете? — сказала Аня. — Отойдите, мне нужно ехать.

Она потянулась к машине, Пална ударила ее в грудь, толкнула спиной на веранду, наклонилась и сквозь стекло и туман внимательно посмотрела на спящих на заднем сиденье Лешу и Льва. Поморщилась, перевела взгляд на упавшую на землю Аню.

— А куда ты спешишь-то? — как-то очень спокойно сказала она. — Боишься, что морг закроется?

Аня начала подниматься на ноги, ошарашенно глядя по сторонам: на собравшуюся вокруг дома толпу людей, на равнодушные лица знакомых и незнакомых, на Палну с неизменным платком на голове.

— Некуда тебе спешить, — повторила Пална. — Умерли они, сама не видишь? А ты чего? Не стала есть пирожки? Мужа с сыном накормила, а сама почуяла что-то, ай, красавица. Чего молчишь-то, рассказать ничего не хочешь?

Василий отделился от полукруга, подошел к машине, открыл заднюю дверцу, протянул руку и пощупал шею Леши. Потрогал мальчика. Поднял тяжелый взгляд и сказал:

— Мертвы оба. Пална, ты их отравила, что ли? Но зачем? Пацан-то в чем виноват, да и Леха нормальный мужик был. Я думаю, он не знал ничего, бредил этим своим глэмпингом, она обманывала его.

Он обернулся на Серегу в поисках поддержки, но тот только нервно поправил ружье на плече. Аня поднималась на ноги, в голове шумело, мир расплывался. «Это сон, — подумала она, — мне нужно проснуться».

— А как ты это себе представлял, Вась? Что бы мы с мужем и ребенком делали? Сказали бы — извините, мы вашу мать семейства заберем, а вы продолжайте жить как жили?

— Но они были ни в чем не виноваты.

— Как и наши дети, — ответила Пална. — Как и все мы. Столько лет хотела спросить. В чем были виноваты дети, Анечка, что они тебе сделали? Ничего, что я на «ты» перешла, вроде давно знакомы? Чего смотришь, ответить нечего? Думала, волосы перекрасила, явилась с мужиком, пацаном прикрылась, а здесь все такие дураки, что тебя не узнали?

Через заднее стекло Аня видела голову мужа, всматривалась, старалась уловить малейшее движение. Казалось, он сейчас очнется, откроет дверцу и спросит, что здесь происходит.

— Что вы несете? — прошептала она. — Я не понимаю…

— Справедливости ради, у тебя почти получилось, — сказала Пална. — Хорошая была идея пацана с собой притащить. Столько времени нас за нос водила, не начала бы по пьяни болтать, может, до сих пор бы и жила спокойно. Но ты же пить, оказывается, не умеешь. Как начала рассказывать, что готова была любые деньги заплатить за землю в Асташово, чтобы сюда вернуться, чтобы жить среди своих, среди единственных людей на всем белом свете, способных тебя понять. Это так трогательно было, я чуть не прослезилась. С возвращением, Ефросинья.

Леша не шевелился. Аня посмотрела на молчащего Серегу с ружьем на плече, на красноватое, покрытое рытвинами лицо Богдана, почувствовала, что ей не хватает кислорода, будто его и нет здесь вовсе, а есть только влажный туман и едва уловимый запах гнили и полевых цветов.

— Я не понимаю, — тихо сказала она. — Я не понимаю, что вы несете, вы меня с кем-то путаете, пожалуйста, пустите меня к машине, и мы уедем, уедем навсегда, я клянусь, я никому не расскажу, что это вы их отравили, я скажу, что набрала в лесу грибов и испекла пирожки. Им нужно в больницу, им нужна помощь, пожалуйста, дайте нам уехать.

Пална брезгливо посмотрела на нее и обернулась к молчаливой толпе.

— А я говорила, что так будет, — громко сказала она. — Эта будет выкручиваться до последнего. Серега, пристрели ее к черту; как воскреснет — врать не сможет, и будет совсем другой разговор.

Серега снял с плеча ружье, с сомнением сказал:

— Я все же не уверен, что это она, Пална.

— Она.

— Точно она.

— Кто же еще, она это.

Серега пожал плечами, поднял ружье, но не выстрелил, он продолжал внимательно смотреть на Аню, сомневаясь, пытаясь что-то прочесть в ее глазах. И в этот момент она увидела сквозь стекло, как дергается Лешино плечо, закричала и бросилась к машине, отталкивая с дороги Палну.

Та молниеносно достала что-то из кармана и подскочила, Аня дернулась, увернулась, почувствовала, как нож вспарывает ее грудь, упирается и хрустит, как по ее животу начинает течь горячая кровь, со всей силы ударила Палну в колено и побежала.

5

Ей удалось добраться до поля и затеряться в тумане. По животу стекала теплая кровь, она прижимала рану рукой. Тело дрожало от острой боли, голоса кричали, но она не могла разобрать что. В голове остался лишь образ Леши, сидящего в машине, его плечо, его волосы; обойти бы машину, посмотреть на его лицо. У него дернулось плечо, ей не померещилось, у него дернулось плечо.

Зажигались фонари и гасли в тумане, лучи не могли его пробить. Слева блеснуло нечто светлое и большое, Аня отшатнулась, всмотрелась — это же их шатры. Ее догоняли, она слышала топот, дыхание, неразборчивые обрывки фраз. «Я спрячусь, — мелькнула спасительная мысль. — Они побегут дальше, а я вернусь к машине, и мы уедем».

Аня свернула и побежала к шатру по узкой тропинке из тусклых лампочек. Ее закрывала высокая трава, которую так берег Леша. Снова вспомнила, как голова мужа глухо ударилась о стекло, как в руках висело тяжелое и холодное тело мальчика, отогнала этот образ — им просто нужно в больницу. Толпа побежит вперед, а она — назад.

Шатер возник неожиданно, она налетела на фундамент, сдержалась и не крикнула. Схватилась за влажные доски, присела на корточки, спрятавшись за травой. Кровь хлынула сильнее, стало невыносимо больно. Попыталась вспомнить, есть ли внутри хоть что-то: бинты, пластырь, обезболивающее, — и поняла, что ничего, только постельное белье в упаковке, лежащее на матрасе. Почему они не подумали об аптечках? Наверное, решили, что в доме есть — и достаточно.

— Где она? — глухо крикнул кто-то в тумане.

Казалось, они далеко, очень далеко, но Аня понимала, что на самом деле они где-то рядом. Голоса доносились еще со стороны дома — бежать обратно рано. Во рту пересохло, она поднесла мокрую ладонь к лицу, слизнула влагу и по железному кисловатому привкусу поняла, что это ее кровь.

Лес сзади колебался, шептал, не то звал, не то предостерегал. Она обернулась на непроницаемую темноту, и ей показалось, она разобрала слова: «Иди ко мне, иди». Ветка у шатра выгнулась, потянулась к ней, Аня отползла поближе к краю веранды.

Перед лицом клубился туман. Казалась, тропа и голоса на ней находятся далеко впереди, их разделяют километры, но воспоминания, как это место выглядит днем, не давали обмануться. Аня всматривалась в серое марево, зная, что в любую секунду из него могут выскочить люди.

— Проверьте шатры, — сказал туман голосом Палны, вроде бы слева, дальше от дома, ближе к реке.

«Пора», — поняла Аня и побежала по тропинке к дому вдоль шатров. Ей удалось пробежать два или три шатра, казалось, она смогла разглядеть крышу дома, но туман впереди начал складываться в фигуры бегущих навстречу людей, и она бросилась обратно, прочь, к реке.

— Она здесь, я вижу ее! — крикнул кто-то сзади. Фонари приближались, поле ожило и зашумело, люди бежали к шатрам.

Звуки нарастали, бегущие больше не произносили ни слова, только дышали и топали, казалось, Аню загоняют как зверя, обходят с разных сторон. Она слышала треск веток в лесу, кто-то гнался сбоку, видела, как туман на поле становится плотным и складывается в человеческие фигуры.

Шатры закончились, проложенная вдоль них тропинка тоже, она бежала прямо сквозь поле, боясь приблизиться к лесу, понимая, что он хочет ее схватить. Неожиданно она выскочила на небольшой плоский участок. Попыталась вспомнить, что это за место, понять, где она находится, и не смогла.

Звуки полностью стихли, стук ее сердца разносился на километры вокруг. Что они делают, почему остановились? «Они слушают, где я», — поняла она. Попыталась уговорить сердце биться тише. Разглядела в тумане тропинку, лаз с помятой травой. Подошла к ней, стараясь не издавать ни звука, наклонилась, в абсолютной тишине услышала шепот, поняла, что с ней говорит земля.

Она бросилась прочь, не разбирая куда, лишь бы подальше от этого места. Что-то прилетело ей под ноги, сделало подножку, она упала на тропинку, рассекла ладонь о камень, вскрикнула, вскочила на ноги и сразу услышала, как за ней бегут.

Тропинка закончилась обрывом, взмахнув руками, она остановилась на его краю. Туман расступился, сквозь синеватые клубы Аня увидела черную непроницаемую воду и вспомнила, как сидела в пустой комнате на втором этаже, Лев на подоконнике болтал ногами, измотанный, полуживой Леша спал внизу. Пахло свежей, еще немного влажной шпатлевкой, девушка на экране старалась не заплакать, а она чувствовала себя такой растерянной и не знала, что сказать.

«По крайней мере, — отстраненно подумала Аня, — никто не решит, что это было самоубийство. Они поймут, что кто-то напал на меня, вспомнят про смерть Кати, начнут и ее расследовать. Родные Кати узнают, что произошло. Все узнают правду». Кровь больше не текла, голоса стали совсем близко, из тумана одна за одной вылетали серые фигуры. Аня посмотрела, как черная вода внизу закручивается в воронку, отошла немного назад, разбежалась и прыгнула в расступающийся над рекой туман.

6

«Паранормальная Россия»

Судьба подполковника М. С. Алексеева более тривиальна, чем судьба его старшей сестры, графини Л. С. Астафьевой, но все же без загадок не обошлось и там.

В 1920 году Алексеев был эвакуирован из Севастополя в Константинополь, где находился около года в ожидании начала наступления Русской армии. Когда стало очевидно, что наступления не будет, эмигрантов решили расквартировать по югославским странам. Он должен был уехать в Белград вместе с группой других офицеров, но по неизвестной причине не сел на корабль. Некоторое время товарищи пытались его разыскать, ходили разные слухи: как о том, что он вернулся в Россию для подпольной контрреволюционной деятельности, так и о том, что его убили в Константинополе.

О его судьбе ничего не было известно вплоть до 1983 года, когда в Париже исследователь белой эмиграции К. Н. Польский обнаружил могилу с гербом Российской империи и надписью на русском: «Михаил Сергеевич Алексеев. Вечная память. 1885–1969г». Рядом с могилой горела свеча, что и привлекло внимание исследователя. Польский спросил у сторожа, не видел ли он кого-то недавно рядом с этой могилой, но тот не смог ему помочь.

Затем Польский выяснил, что это могила подполковника Алексеева, исчезнувшего шестьдесят лет назад в Константинополе и считавшегося давно мертвым. Он сумел найти адрес, по которому Алексеев жил в Париже, и, несмотря на прошедшие годы, женщина из соседней квартиры хорошо его помнила.

Она рассказала, что Алексеев был родом из США, переехал во Францию уже глубоким стариком и жил вместе с пуделем. Он был очень вежливый и интеллигентный дедушка с прекрасным, хоть и немного странноватым французским, с трудом ходил, не мог без поддержки спускаться с лестницы и большую часть времени проводил дома. Никаких подробностей своей биографии он не рассказывал. В детстве она часто заходила к нему и спрашивала, можно ли погулять с его пуделем, и он всегда разрешал. Пудель был очень умный, обожал играть, знал множество команд как на французском, так и на английском.

Почти каждый день старика навещала то ли дочь, то ли внучка, красивая женщина около тридцати лет. Она помогала ему спуститься с лестницы, и они вдвоем подолгу прогуливались на бульваре. Эта женщина и ее муж организовали похороны. Соседка подходила к ним и спрашивала, что они будут делать с пуделем, в надежде, что те предложат оставить его ей, но женщина ответила, что пуделя они забирают. Тогда соседка сказала, что пудель очень любит играть, и спросила, есть ли у них дети. Женщина улыбнулась и ответила, что да, дети у них есть.

Соседка настаивала, что Алексеев, его дочь и ее муж были американцами, но говорила, что между собой они разговаривали на «странном» французском с акцентом, непохожим на американский. Впрочем, по ее словам, это был совершенно точно не русский акцент. Квартира была продана вскоре после смерти старика, и сейчас в ней жила семья австрийцев.

Польский решил разыскать потомков Алексеева, очевидно, все еще находившихся во Франции и навещающих его могилу, чтобы расспросить их о его жизни после Константинополя, однако единственные Алексеевы, зарегистрированные в Париже, оказались однофамильцами, что и неудивительно — не то дочь, не то внучка Алексеева была замужем и, соответственно, жила под другой фамилией. Польский дал объявления в газеты, однако на них никто не откликнулся.

По свидетельствам за 2020 год, на могилу Алексеева кто-то продолжает приносить свежие цветы, а значит, его потомки все еще живут в Париже.

7

К краю обрыва подбежали люди, туман сомкнулся над рекой, и Аня провалилась. Вода лилась в раны, тело тряслось от судорог, невидимая сила тащила ее то вниз, то будто бы вбок, она понимала, что стоит сделать всего один вдох — и все закончится, но продолжала сжимать зубы, не пытаясь, впрочем, сопротивляться.

Она погрузилась на дно, коснулась ногами вязкого ила и вдруг почувствовала облегчение. Ей совсем не было страшно, только немного горько от осознания, что заканчивается ее маленькая бессмысленная жизнь, в которой она никогда не была по-настоящему счастлива и уже и не будет. Толща воды приятно давила, успокаивала, уговаривала лечь на дно и закрыть глаза. Аня подумала, что ей совсем себя не жаль, но очень жаль Лешу и Льва. Перед глазами вновь возникла голова мужа, безвольно уткнувшаяся в стекло. Аня легла на дно, зарываясь в ил, выдыхая остатки воздуха.

Поверхность реки осталась так высоко, что казалось, вода не заканчивается, она упирается в самое небо. Где-то далеко наверху пробежал луч света, мелькнул на пару секунд и растворился в темноте. «Я это уже видела, — подумала Аня. — Я это помню». Грудь сдавливало невыносимо, но она продолжала сжимать губы, будто нельзя сдаваться, не вспомнив что-то по-настоящему важное.

«Останься со мной», — прошептала вода. Аня вспомнила, как однажды проснулась ночью и увидела странный свет, проникающий в спальню с улицы. Она встала и подошла к окну. По полю скользил яркий луч, освещая свежевыкопанные ямы под душевые, лес по ту сторону, недостроенную кухню, дорожку, уходящую к реке. Свет шел откуда-то со второго этажа, и со стороны их дом, должно быть, напоминал маяк. Она подумала, что нужно подняться наверх и спросить Лешу, не пора ли ему ложиться спать и перестать уже рассматривать его обожаемое поле, но вместо этого вернулась в кровать и мгновенно отрубилась.

Боль стала невыносимой, в голове помутнело, она поняла, что теряет сознание, что у нее совсем не осталось сил. «Нет», — сказала она самой себе, оттолкнулась от дна и поплыла наверх. Туман скрывал реку, в сером молоке Аня не поняла сразу, можно ли уже сделать вдох, попробовала открыть рот и сразу ушла обратно под воду. Вынырнула еще раз, неловко поплыла. Грудь будто разрывало на части, и с каждым движением становилось все больнее.

— Слышали? — сказали вдалеке. — Всплеск вроде. Рыба, может.

— Нет, не рыба, — ответила Пална. — Это она. Ведьмы не тонут.

Послышался удар об воду, пришла волна. Аня гребла изо всех сил, уловив течение, стараясь плыть строго поперек, потеряв направление и просто надеясь, что плывет к противоположному берегу. Голоса удалялись, она слышала равномерные всплески за спиной, но они становились дальше.

Пальцы задели осоку — берег, она попыталась встать на ноги и чуть не захлебнулась, схватилась за острые листья, вынырнула и поплыла вдоль осоки, чувствуя, как тело сводит от холода, — только бы не судороги, только не у самого берега.

Заросли по левое плечо закончились, голоса стихли, колено ударилось о дно. Она вскочила и выбралась на пляж. Узкая песчаная полоска на противоположном берегу, по диагонали от их участка, на полпути к Асташово. Где-то здесь поднималась тропинка, она видела ее во время пробежек. Вода стекала с тела, перемешиваясь с кровью. На том берегу в тумане тускло горели несколько фонарей. С реки по-прежнему доносились всплески, Аня не могла понять, приближаются они или нет. Она по памяти нашла тропинку наверх, наклонилась и, цепляясь изрезанными осокой пальцами за траву, начала карабкаться, не думая, просто делая рывок за рывком. Выбравшись на поле, она сразу пошла прочь.

Рыбаки стали приходить в эти места только двадцать лет назад, когда время окончательно растворило легенды о проклятой земле и ее обитателях. Некоторые жители окрестных деревень могли вспомнить, что их деды и бабки смертельно боялись людей из Асташово, но почему и с чего все началось, не знал уже никто. В Волошино жил старик, который мог бы рассказать, что Серега удивительно похож на своего отца Толика, умершего от инфаркта в какие-то пятьдесят лет, а тот был очень похож на своего отца Вениамина, утонувшего в реке в те же пятьдесят, и все они были отличными плотниками и научили сыновей ремеслу, но он не знал, что Вениамин был невероятно похож на своего отца Тихомира, а тот — на своего отца Савелия, и по какой-то странной причине все они умирали, не успев состариться, а спустя несколько лет в деревне появлялись их взрослые сыновья и говорили, что вернулись из города, чтобы продолжить дело отца. «А я и не знал, что у него был сын», — каждый раз говорил старик.

На другом берегу блуждали огни фонариков, туман рассеивал их свет. Сдавшись и не найдя ведьму, Богдан вернулся на берег. На краю поля моргнула и погасла гирлянда, не выдержав влажности. Если бы Леша это увидел, то страшно бы разозлился, прямо посреди ночи бросился бы проверять, что случилось, и пытаться ее починить, а потом наверняка оставил бы гневный отзыв магазину, обещавшему, что их уличная гирлянда выдерживает дождь, но Леша лежал в машине, доносившиеся до него поначалу звуки и обрывки фраз стихли, он провалился в небытие и ничего не чувствовал.

На небе висела полная луна, желтое пятно виднелось где-то высоко вдали. Аня шла, пока вокруг нее не осталось ничего, кроме тумана, пока огни того берега не растворились в темноте. Тропинка под ногами сворачивала налево, уходила через поле к лесу, оттуда к соседней деревне и к трассе, по которой неслись машины из Москвы в Петербург. Отсюда можно было услышать еле различимый гул, и ночь не останавливала движение, а лишь ускоряла его. Аня сошла с тропинки, спустилась с обрыва, зашла в реку и переплыла ее снова.

8

Кратчайший путь к дому вел вдоль поля. Аня свернула вглубь, к Асташово, подумав, что так безопаснее: люди рассеялись по берегу. Она замерзала и истекала кровью, но не чувствовала ни холода, ни боли, ни страха, только иногда замирала, услышав что-то, вслушивалась в тишину, понимала, что это вода булькает в ее кроссовках, шла дальше и через пару минут замирала от того же звука.

Из тумана выплыла яблоня, затем еще одна, земля под ногами стала тверже. Аня заметила нечто большое и темное, зверьком юркнула за дерево, задержала дыхание — всего лишь очертания сарая. Это же сад Палны, здесь стоял длинный стол, они сидели за ним и пили вино. Она прокралась к задней двери дома, прислушалась — никого. Зачем-то подергала ручку. Заперто.

Аня затаилась за углом дома, рассматривая пустую дорогу. Над Асташово висела привычная мертвая тишина, будто люди покинули деревню еще с десяток лет назад, плотно зашторили окна, закрыли двери и ушли пешком в неизвестность, оставив ржаветь во дворах старенькие машины. В сущности, сейчас деревня и правда могла быть пустой — ее обитатели, не то живые, не то давно мертвые, искали Аню по обе стороны реки, им и в голову не могло прийти, что она вернулась в деревню.

Тем не менее выйти на дорогу и открыться всему, что могло затаиться в домах, было страшно. Внезапно послышался гул, Аня прижалась к стене, чувствуя, как туман дрожит, колеблется вокруг, высунула голову и увидела, что по дороге летят два широко расставленных фонаря. Какие-то туристы возвращались из усадьбы. Аня сорвалась с места и рванула через двор Палны к дороге, размахивая руками, дыхание перехватило, она не могла кричать. Машина неслась через туман, даже не думая сбрасывать скорость, огни приближались и ослепляли, Аня выставила перед собой руки, пытаясь ее остановить. В уши ударил резкий сигнал, машина вильнула, обогнула ее и скрылась в тумане.

Аня осталась одна, оглушенная и ослепленная. Рана вновь закровоточила, и это было даже приятно: теплые струйки стекали по животу, давая понять, что она все еще жива. Когда слух вернулся, она услышала, как на землю падают капли и этот звук разносится эхом по всей деревне. «Проехала одна — проедет и вторая», — подумала Аня, зажала рану рукой и пошла домой.

Вода чавкала в кроссовках, стекала с волос, по дороге тянулись мокрые следы. Никто не выходил навстречу, никто не кричал, казалось, сигнал машины остался незамеченным, а может, местные решили, что это была глупая выходка очередных пьяных туристов.

Ей удалось пройти Асташово насквозь и дойти до пригорка, после небольшого подъема дорога изгибалась и уходила к их дому через лес. В деревне почти ничего не было видно, но дальше ветви сплетались, полностью закрывая дорогу от тусклого лунного света. Аня всматривалась в темноту и чувствовала неладное. Она не могла сказать, что именно слышит, но звериным чутьем ощущала, что туман движется, что через него кто-то идет и с пригорка лучше сойти.

Она попятилась обратно к деревне и тут же увидела отблески света за поворотом. Прятаться было негде — нырнуть в лес означало поднять слишком много шума, — Аня побежала назад, прихрамывая и держась за живот.

— Кто здесь? — сказал мужской голос на пригорке. — Синдерелла, ты, что ли?

Аня забежала во двор первого дома, обогнула его, спряталась за углом на заднем дворе. Лучи фонариков рыскали по дороге.

— Показалось, может, — ответил женский голос.

— Да нет, я точно что-то слышал. Пробежал кто-то.

Она уговаривала сердце биться тише. Сейчас они просто уйдут.

— Смотри, — сказал мужской голос, оба замолчали.

Аня услышала, как скрипнула калитка, как кто-то заходит во двор, и поняла, что они увидели мокрые следы, что идут прямо к ней. Она могла успеть добежать до забора сзади, но не была уверена, что сможет через него перемахнуть, оставшись незамеченной. Подняла голову и увидела приоткрытое окно, схватилась за подоконник, забралась внутрь, закрыла створки, быстро опустилась на пол. Над головой заскользили лучи, кто-то прижимался к стеклу, заглядывая внутрь. Окно дрогнуло.

— Закрыто.

— Может, через забор перелезла?

Фонарики скрылись в тумане. Тяжело пахло старостью и лекарствами. Аня неловко поднялась, опустила защелку второго стекла, выглянула наружу — стоят у забора на заднем дворе. Она решила выйти через входную дверь и убежать, на ощупь выбралась из комнаты, не понимая в точности, где находится, и только примерно представляя правильное направление, оказалась в непроницаемой темноте. Вспомнила почему-то подвал Астафьевых, начала ощупывать стены, пытаясь найти дверной проем, и тут за спиной вспыхнул свет.

Она закрыла рот ладонью, подавившись собственным криком. В комнате, из которой она вышла, в кресле сидела Марья Архиповна. Во дворе зашумели, топот доносился с торца дома, они оббегали его, направляясь ко входу. В дверь заколотили.

— Открывай! — кричали снаружи.

Аня схватила нож с кухонного стола. Старуха мрачно посмотрела на нее, тяжело поднялась и, хватаясь за стены, пошла к двери. Прятаться было негде, Аня поняла, что находится в ловушке, бросилась обратно в комнату и подскочила к окну.

— Марья Архиповна, — донеслось из прихожей, — к вам ведьма забралась.

Защелка на окне не поддавалась, Аня дергала ее снова и снова.

— Нет здесь никого, — ответила старуха.

Дверь безостановочно скрипела, Марья Архиповна трясла ее ручку, не в силах справиться с дрожью.

— Вы уверены?

— Прохор, я устала, только заснула. Идите с миром.

— Да мы же ради вас… — начал мужчина.

— Ради меня, — согласилась старуха.

Дверь хлопнула. Марья Архиповна с трудом вернулась в комнату, со стоном опустилась в кресло и прикрыла глаза. Аня растерянно стояла у окна. Она слышала, что те люди не ушли, все еще мнутся на крыльце, не понимая, что им делать дальше.

— Спасибо, — сказала Аня.

— Что с мужем твоим и сыном? — тихо спросила старуха.

— Они умирают. Я убежала.

Только сказав это вслух, Аня смогла понять, что все это действительно произошло и она бросила их умирать.

— Я говорила, — ответила старуха. — Беги отсюда. Беги сейчас.

— Нет, я не оставлю их, я отвезу их в больницу, мы уедем отсюда вместе, и их спасут. Я без них никуда не уеду.

— Значит, и ты умрешь. — Голос старухи был еле различим, и казалось, что это говорит сам воздух.

Столь длинный диалог отнял у Марьи Архиповны силы, она задремала в кресле, иногда открывая глаза, с удивлением глядя по сторонам, будто не понимая, где находится, и не узнавая девушку. Аня и сама с трудом могла вспомнить, кто она и почему находится здесь. Воспоминания то приходили, то ускользали, оставляя вместо себя смутную тень. Иногда мелькала какая-то картинка, одна яркая вспышка, но разобраться, сон это или реальность, не представлялось возможным. Девочка лежит на груде кирпичей — у нее вывернута нога, под головой растекается лужа крови. Серега вбивает кол в землю. Ткань купола колышется на ветру, надувается, как большой парус, и на ней видна трещина. Плечо Леши дергается, он еще жив, она пытается вытянуть шею и посмотреть на Льва, но его совсем не видно. Старуха стонет, она не кричит в полный голос, скорее плачет, как маленький ребенок.

Аня поняла, что сидит на полу, прислонившись к стене. Люди с крыльца уже ушли.

— Они назвали меня ведьмой, — прошептала она. — Они верят в ведьм и охотятся на них, как в Средние века?

Старуха бессильно затряслась от приступа боли. Нужно было задать какой-то вопрос, но сформулировать его было слишком сложно. Мысли запутались и напоминали болезненный клубок ниток, время то растягивалось, то сжималось и превращалось в точку. «Мне нужно идти, — вспомнила Аня. — Что я здесь делаю?» Она встала, посмотрела на содрогавшуюся от боли старуху, вышла из дома и закрыла за собой дверь.

9

В доме горел свет. Аня поняла это издалека и почему-то подумала, что это Леша очнулся, в растерянности бегает по этажам, звонит ей снова и снова, видит, как телефон вибрирует в беговой сумке на столе, и не понимает, что ему делать. Она так живо представила, как заходит в дом и видит его в гостиной, что ускорила шаг, побежала, прихрамывая, навстречу тусклому свету впереди. Колено свело судорогой, на миг она остановилась и обнаружила себя в тумане на лесной дороге. До дома оставалось немного, Аня медленно пошла по самому краю обочины, готовая прыгнуть в кювет в любой момент.

Кружилась голова, поскрипывало колено. Она вдруг поняла, что не уверена, что в таком состоянии сможет вести машину. «Ничего, когда я устану, Леша меня подменит», — подумала она и успокоилась от этой мысли.

Не дойдя совсем чуть-чуть до их будущего сада, она спустилась с дороги в лес, спряталась за кусты и остановилась, рассматривая окна. В доме кто-то был — по второму этажу ходил человек, Василий, кажется, она больше не различала жителей деревни, и ей было плевать.

Перед верандой стояла машина, Аня видела темный силуэт на заднем сиденье — они все еще там, с ними ничего не сделали. Почувствовала неимоверное облегчение и только по нему поняла, что все это время боялась обнаружить пустую площадку. Когда она заведет машину, это услышат все, выбегут из дома, но будет уже поздно; какими сильными они бы ни были, они не остановят машину голыми руками. Если понадобится, она переедет их всех.

Перед домом никого не было, кто-то внутри, а остальные наверняка ищут ее на поле и у реки. Сейчас. Пока никто не появился, прямо сейчас. Она выбежала на свет и побежала к машине, так быстро, как могла, не обращая внимания на поврежденное колено, на острую резь в животе. Пять метров до машины. Три метра.

Она была уже у бампера, когда от веранды отделилась тень и навстречу шагнула Татьяна, глядя на нее расширенными глазами. Аня подняла нож и свистящим, не своим шепотом сказала:

— Уйди.

Татьяна замерла, Аня оттолкнула ее, пробираясь к водительскому сиденью, открывая дверцу. Она видела, что ключи все еще в замке зажигания, что никто не додумался их достать. Видела, что Лев все еще лежит на коленях у Леши. Смогла затащить внутрь правую, плохо гнущуюся ногу, услышала шорох позади, начала оборачиваться. Почувствовала, как голова взорвалась, и наступила темнота.

10

«Паранормальная Россия»

Ну что, наши худшие опасения сбылись: обсуждается национализация усадьбы Астафьевых.

«Исключение усадьбы из реестра объектов культурного наследия и ее последующая продажа гражданину недружественной страны привлекли внимание властей.

В Кремле прокомментировали, что держат этот вопрос на особом контроле. Следствию предстоит разобраться, кто участвовал в разбазаривании исторических памятников России. Компетентными органами рассматривается возможность национализации усадьбы, без сомнений, являющейся выдающимся памятником архитектуры девятнадцатого века.

Усадьба Астафьевых, находящаяся в Тверской области, была куплена за 356 миллионов рублей Марком Биношем, гражданином Франции, в 2019 году и с тех пор находилась в запущенном состоянии».

Это катастрофа. Вот так из-за одной болтливой дуры будет уничтожено самое впечатляющее место России, а она пишет в соцсетях, как она «счастлива, что ей удалось привлечь внимание к прекрасному памятнику архитектуры». То ли совсем тупая, то ли надеется подлизаться и вернуться из Дубая в Москву. Я раньше говорил, что оторвал бы ей голову, беру свои слова назад, брезгую руки пачкать.

В комментариях ее хомячки поддерживают: Алина, молодец, наконец-то усадьбой кто-то займется. Какая блогерка, простите за мат, такие и подписчики. У меня вчера даже сил не было комментировать этот парад тупости.

Я думаю, здесь дебилов нет, но на всякий случай напишу: национализация означает смерть усадьбы Астафьевых. В лучшем случае там починят забор, поставят охрану и будут пилить деньги, а внутри все останется по-прежнему. В худшем — «отреставрируют» (штукатуркой замажут и обои поверх налепят), и получится очередная типа достопримечательность для семей с детьми, которым нечем заняться на выходных. Подлинный дух этого места будет полностью уничтожен.

Если вы хотели побывать в усадьбе — езжайте сейчас, скоро такой возможности не будет. Говорят, туристов в последнее время стало заметно меньше, ночью есть шанс оказаться там в одиночестве.

UPD. За поддержку национализации в комментариях — бан.

11

Аня очнулась в сарае, и ее сразу стошнило, она наклонилась к полу и почувствовала, что в запястья за спиной врезаются веревки. За деревянной стеной гудела толпа. В центре комнаты на опилках валялся фонарик. Пална стояла, прислонившись к балке, и задумчиво наблюдала за девушкой.

— Долго же ты от нас бегала, — наконец сказала она. — Я уже подумала, что сбежала, упустили, старалась вида не показывать, а в голове крутилось — все. А ты сама обратно пришла. Стареешь, на мать становишься похожей. Та тоже с возрастом утратила чувство меры, поверила в собственное всемогущество.

Вместо рвоты изо рта вытекала слизь, Аня попыталась сплюнуть ее, вытерла рот о плечо.

— Вам это с рук не сойдет, — сказала она, подавив тошноту. — Нас будут искать родители, друзья, полиция. Мы не одинокая художница с единственной подругой, вы даже не представляете, какой шум поднимут наши близкие. Вас всех ждет тюрьма.

Пална подошла и села на корточки напротив. Аня старалась не смотреть на нож в ее руке, не показывать страха.

— Да ты что, — сказала Пална. — Думаешь? А я думаю, что твой муж тебя бил. Это все знали, ты в синяках вечно ходила, жаловалась, плакала, а как от него уйдешь — ни работы, ни дома, ни денег, квартиру и ту продала ради глэмпинга. А вчера ночью он в машину сел и куда-то помчался, пулей из деревни вылетел, я еще проснулась, подумала — может, случилось что. Прихожу к вам наутро — дверь нараспашку, и дома никого нет. Где он, где ты, что с мальчиком — никто не знает. Сколько таких историй, ужас просто, кто же знал, что так все закончится.

Аня дернулась, веревки впились в руки.

— Вам никто не поверит, — сказала она. — Ни один человек, который нас знал, в это не поверит. Наши родные не успокоятся, они будут искать…

— Ефросинья, ты за нас не переживай, мы и не с таким разбирались. За себя переживай лучше. Слышишь людей на улице? Они считают, что тебя нужно сжечь. Я смогла их убедить, что нужно сначала поговорить, проявить милосердие. Показать Господу, что мы не такие, как ты.

— О каком милосердии вы говорите? Вы отравили Лешу и нашего сына, пытались отравить меня.

— Ты меня в этом не вини, — сказала Пална. — Это ты их сюда притащила. Хорошая идея была, два месяца нас за нос водила. Я как тебя впервые увидела — сразу узнала, но все думала — у Ефросиньи не могло быть сына, это не может быть она, мне всего лишь кажется. Если бы ты не начала трепаться, долго бы еще всех дурила, но держать язык за зубами ты не умеешь, вся в мать. Пошли посмотреть — и оказалось, что и сыночек не твой, и муж тебя только три года знает, появилась из ниоткуда, свалилась ему на голову и уговорила купить землю в Асташово. Не обвиняй меня в смерти мальчика, это ты им прикрылась, его кровь на твоих руках.

— Что вы несете? Какая Ефросинья, о чем вы говорите?

— Не придуривайся, надоело. Слушай внимательно: я даю тебе один час, чтобы снять проклятие. Нам нет дела, как это произойдет: начнется ли наша последняя жизнь или мы сгорим в пламени, рассыплемся в прах, упадем замертво, — нам даже нет дела, что произойдет с тобой. Хочешь жить вечно — живи на здоровье, а с нас проклятие сними.

— Что вы несете?

— Через час мы обольем тебя бензином и подожжем. А когда ты воскреснешь, сожжем еще раз, и это будет продолжаться, пока ты не снимешь проклятие. Тебя хоть раз сжигали заживо, Ефросинья? Меня — да, и страшнее ничего нет.

— Вы больная, вы абсолютно безумны.

Толпа говорила за сараем. Аня услышала, как кто-то скребется в дверь. Осмотрела пол, пытаясь найти нож, топор, хоть что-то, но взгляд наткнулся только на красную линию поверх опилок, будто разлитую кровь. Линия изгибалась и уходила куда-то за спину. Пална проследила за ее взглядом:

— Вокруг сарая еще один ведьмовской круг, даже не думай фокусничать.

Она встала и пошла к двери, навстречу голосам. Они шумели так, что казалось — внутрь сейчас ворвутся люди.

— Стойте! — закричала Аня. — Я все сделаю.

Пална обернулась, в ее глазах что-то мелькнуло — смесь страха и облегчения.

— У меня одно условие, всего одно, и я все сделаю. Вы отвезете Лешу и Льва в больницу. Они ни при чем, вы сами говорили. Отвезите их, докажите мне, что сделали это, что они в безопасности, не знаю, покажите фотографию, и я сниму проклятие.

Она не могла прочесть выражение в глазах Палны. На мгновение ей показалось, что та согласится, она почти в это поверила.

— Что, и правда привязалась к ним? — с усмешкой сказала Пална. — Все еще привязываешься к смертным. Не ожидала от тебя. Мы не торгуемся, если ты не поняла. Ты с нами не торговалась, и мы с тобой не будем. Я все сказала, у тебя один час.

Пална вышла из сарая навстречу толпе и захлопнула дверь. Снаружи все замолчали и слушали ее голос. Аня рвалась из веревок, но у нее не получалось ослабить их ни на миллиметр, столб трясло, с потолка сыпалась пыль.

12

Голоса снаружи стихли. Иногда к двери кто-то подходил, Аня слышала шаги и тяжелое дыхание, но, кто бы там ни был, входить он не собирался. Ей удалось вывернуть кисть, дотянуться до узла на веревке, и она скребла по нему без малейшего результата. Фонарик все еще лежал на опилках. Присмотревшись, она поняла, что находится не в сарае, а в чем-то, скорее напоминающем хлев: в тусклом свете угадывались перекладины загонов, но животных внутри не было.

На другом конце скрипнули доски. Аня подавила мысль, что снаружи к хлеву приносят бревна. Темнота начала шевелиться, но Аня не могла разобрать, действительно ли у дальней стены что-то движется или ей мерещится. Может, мыши — подумала она и стала скрести по узлу снова. От хлама на том конце хлева отделилось отчетливое темное пятно — слишком низкое для человека, слишком крупное для зверя.

Аня вжалась в столб, попыталась отодвинуться как можно дальше, но лишь разметала опилки под ногами. Нечто, пробравшееся в сарай, замерло, разглядывая девушку, и вдруг сорвалось с места и бросилось к ней. Аня вскрикнула, стала биться о столб, пытаясь вырваться из ловушки. Существо мгновенно пролетело хлев и, остановившись в круге света, оказалось девочкой. Белого порванного платья на ней больше не было — его сменила длинная черная одежда, на голове сидела шляпка с траурной вуалью.

Девочка поправила шляпку и села на корточки по ту сторону круга. Потрогала красную линию пальцем, проверила, остался ли на перчатке след.

— Синдерелла? — осторожно спросила Аня.

— Синдерелла умерла, ты сама не видела, что ли? — возмутилась девочка. — Ее злой человек с лестницы сбросил. Меня зовут Мирабель.

К двери вновь кто-то подошел, послышались шаги и приглушенные голоса. Девочка прижала к губам палец и зашипела:

— Тшш!

Когда голоса удалились, она сказала громким шепотом:

— Пална будет ругаться, если узнает, что я пришла! Даже не вздумай кричать опять!

— Я не буду, — шепотом пообещала Аня.

Девочка принялась ощупывать платье, перебирать складки черной юбки, проводя руками до самого низа, бормоча, что оно должно быть где-то здесь, но ни одного кармана у нее, похоже, не было. Вдруг она хлопнула себя рукой по голове, стащила шляпку и аккуратно поставила ее на пыльный пол.

— Синдерелла, ты видела Лешу или Льва? — тихо спросила Аня. — Ты знаешь, что с ними?

— Меня зовут Мирабель, я же сказала. Видела, они в машине лежат. — Девочка полезла рукой за шиворот, сняла с себя кулон на длинной цепочке и показала его Ане.

Он был странной геометрической формы: оправа не круглая, а прямоугольная, с перекладинами, образующими какой-то узор, но частично расплавившимися, обгоревшими и отвалившимися. Серый камень в центре кулона покрывали многочисленные трещины, замазанные белым.

— Я хотела тебе его отдать, возьми, — сказала девочка. — Вдруг поможет.

Она кинула кулон через красную линию к ногам Ани. Он упал почти без звука и, похоже, совсем ничего не весил, издалека выглядел как старинное украшение, а на деле был дешевой китайской бижутерией.

— Что это?

— Амулет Ефросиньи, — пояснила Синдерелла-Мирабель. — Она на поле его забыла, а я подобрала. Я не крала! Я взяла, чтобы не потерялся, хотела ей отдать, когда вернется. Там камешек рассыпался, я все кусочки нашла, спрятала и склеила их потом. Если бы я его не взяла, как бы она его потом искала, а так он у меня все время лежал.

— Кто такая Ефросинья? — спросила Аня.

— Ведьма.

Фонарик моргнул и сразу загорелся снова. Синдерелла заерзала, с восторгом глядя на Аню.

— Это ты колдуешь?

— Нет, я не умею.

— Я тоже, — вздохнула девочка. — Столько раз пробовала, и с амулетом, и без, ничего не получается. Пална говорит, это хорошо, колдовство — от дьявола, и ведьмы попадают в ад, но я бы все равно хотела уметь колдовать. Я бы столько всего сделала, если бы умела, я была бы доброй ведьмой, и никто бы не мог меня убить. — Она нахмурилась, видимо, вспомнив парня в очках. — Пална сказала, что ты — Ефросинья, но я знаю, что это не так. Она дылдой была, а ты маленькая. И нос у нее был острый и длинный, а у тебя картошкой. Но я думала, ты все равно ведьма, ведь дождей в мае и правда почти не было. И зачем я амулет тебе принесла, если ты ничего не умеешь… Ладно, ты все равно попробуй поколдовать, только верни мне его потом.

— Кто вы такие? — спросила Аня.

— Люди, — пожала плечами девочка.

— Вы зомби?

— Зомби едят мозги, мы нет.

У Ани пересохло в горле, но воды у девочки похоже не было. Она сглотнула и сказала:

— Сколько тебе лет?

— Шесть, ты же была на моем дне рождения, — удивилась девочка. — Правда, мне уже очень давно шесть. Это из-за Ефросиньи, из-за нее все случилось. Она притворялась человеком, но была ведьмой, очень злой. Я ее лучше всех помню, до сих пор могу зажмуриться и увидеть ее лицо. — Она зажмурилась, представляя ведьму, и долго не открывала глаза.

— Ты ведь понимаешь, что я — не она? — сказала Аня.

Девочка закивала, не открывая глаза.

— Синдерелла… Извини, Мирабель. Может ты расскажешь всем, что я не Ефросинья, что они ошибаются?

— Я пыталась, они меня не слушают, — развела руками девочка, потеряла равновесие, упала на опилки и открыла глаза. — Пална говорит, что Ефросинья низкая, это ее мать была высокая, я все перепутала, но это она запуталась, а не я. Серега говорит, что у нее волосы как морковка, а Василий — что как апельсин. Татьяна говорит, что у нее уши острые на концах. Спорят все время. Я и про Катю им говорила, они не верили.

— Катя — это девушка, которая раньше жила в нашем доме? — спросила Аня, хотя и так уже знала ответ.

— Да.

Лицо девочки скривилось, будто она сейчас заплачет, но она сдержалась и отвернулась.

— Я ей не дала амулет, я не знала, что они придут к ней, я думала, они мне поверили. Она очень хорошая была, гораздо лучше тебя. Перчатки мне сшила. Как думаешь, если бы у нее был амулет, она бы ожила?

— Боюсь, это так не работает, — сказала Аня после паузы. — Мирабель, пожалуйста, развяжи меня. Ты же не хочешь, чтобы они снова убили кого-то по ошибке? Ты же сожалеешь, что это случилось с Катей. Знаешь, мои Леша и Лев умирают, им срочно нужно в больницу. Ты же не хочешь, чтобы мы все умерли из-за ошибки?

— Я сказала Льву в усадьбу бежать, он не пришел, — возмутилась девочка. — Я бы его спрятала. А тебе я как помогу? Пална разозлится, за такое она и заживо закопать может, даже меня. Ладно, пойду, мне ребенка кормить надо. Ты попробуй научиться колдовать.

Девочка поднялась, неловко стряхнула опилки с подола и пошла к дыре в стене. Аня с отчаянием пыталась сообразить, что еще она может сказать — попросить принести телефон, попросить еще о чем-то. Взять девочку в заложники — но как? Девочка прошла половину пути до задней стены хлева, но вдруг остановилась и пошла обратно.

— Я спросить забыла, — сказала она. — Когда я умерла, то есть Синдерелла умерла, ты плакала и просила прощения, я это с того света слышала. Но почему, ты ведь меня терпеть не могла?

Казалось, с того момента прошел уже год.

— Я у тебя дома была и увидела твою семью. — ответила Аня. — Мне стало очень стыдно, что я ни о чем не знала и ничем тебе не помогла. Дети не должны так жить.

— Но я нормально живу, как все! А последнее время вообще весело! — Вдруг Синдерелла с подозрением посмотрела на Аню: — Или ты тоже считаешь, что у меня дома грязно? Пална ругается, что я плохо убираюсь.

— Нет, все хорошо у тебя дома, извини, — сдалась Аня.

— Ну тогда ладно.

Девочка добралась до задней стены хлева и скрылась в темноте. Скрипнули доски. Аня снова осталась одна.

Она перебирала, что еще она могла сказать, ей приходила одна идея за другой, но слишком поздно, уже пора было думать, что она скажет людям, которые придут ее убивать. Она не знала, сколько времени прошло, — по ощущениям, больше часа. Билась о столб, пытаясь его расшатать, чувствовала себя насекомым в банке. «Может, я смогу их переубедить, — думала она, — может, смогу найти слова».

В опилках лежал серый кулон в старинной оправе, она наступила на него и стала подтягивать к себе, осторожно, чтобы случайно не отбросить еще дальше. Шаркала ногой по полу, поднимая пыль, тащила его к рукам за столбом. За дверью кто-то прошел. Аня вывернулась, попыталась дотянуться до пола пальцами и поднять кулон, вытянула руки так сильно, как могла, сдирая веревкой кожу. Ей удалось дотронуться до холодного металла и приподнять его, но она сразу его выронила. Потянулась снова.

13

«Паранормальная Россия»

Может, кто не видел еще: волны скандала вокруг усадьбы докатились до Франции, вдруг обнаружилось, что Марк Бинош, купивший усадьбу Астафьевых в 2019 году, французский высокопоставленный чиновник.

Журналисты подняли шум и спрашивают, каким образом у человека, уже десять лет работающего в правительстве, появился в России дворец за почти четыре миллиона евро. Бинош отстранен от работы и сидит под домашним арестом, началось антикоррупционное расследование.

Сам чиновник комментариев не дает, но его адвокат выступает по всем каналам и несет какую-то пургу: якобы Бинош — единственный наследник американской семьи, корни богатства которой уходят еще во времена золотой лихорадки. Его прадед в тридцатые годы скупал в США подешевевшую недвижимость, на чем позже его дед озолотился и эмигрировал во Францию. Сам Бинош родился в Париже, ничего толком не заработал, но после смерти отца унаследовал огромное состояние, с которого были выплачены все налоги еще двадцать лет назад. На наследство он купил дом в Провансе и две квартиры в Париже, все деньги чисты и прозрачны как стекло, посмотрите декларации, там все указано.

Что же касается покупки усадьбы в России — это дань памяти его прадеду, обожавшему русскую литературу. Бинош посещал Россию в 2017 году и был совершенно очарован этой удивительной страной. Он немного знает русский, и это позволило ему легко сориентироваться на местности, познакомиться с массой интереснейших людей и выяснить, что некоторые из старинных русских усадеб можно купить.

Он был под огромным впечатлением от усадьбы Астафьевых, ему стало жаль, что она находится в таком состоянии, и он задался целью ее купить, отреставрировать, сделать музей имени прадеда, а на доходы от этого музея помогать сиротам по всему миру, но тут вмешался ковид.

И далее, и далее в том же стиле.

Надо отдать должное — французские журналисты тоже не совсем дураки и на эти безумные байки не ведутся.

Мы обычно здесь избегаем разговоров о политике, но, раз политика подобралась к нам сама, не могу не прокомментировать. У нас почему-то принято Европу превозносить и стонать: дескать, жизнь в России ужасна, чиновники воруют, люди плохие. Ну вот — французский чинуша, ничем от наших не отличается, никто бы ничего и знать не знал, если бы эта история не вскрылась. Причем узнали обо всем, обратите внимание, в России, французов делишки г-на Биноша не интересовали, пока шум не начался.

Везде в мире цветет коррупция, дай человеку власть, и он немедленно начнет воровать, это закон природы. Только в одних странах это заметают под ковер, а русский народ этого не терпит, у нас предателей и воров сажают. Но либерастов такие истории не интересуют, им лишь бы ныть, что у нас страна какая-то не такая и народ неправильный.

Россия — лучшая страна в мире! Проблемы есть везде, но мы их хотя бы решаем. Несогласных прошу самостоятельно себя забанить.

14

Она сорвала ноготь в попытке ослабить веревку, даже не поняв, когда это произошло. Живот разрывало от боли, руку сводило судорогой, но Аня не чувствовала этого в полной мере, словно она не имела никакого отношения к девушке, сидящей посреди хлева, а только наблюдала со стороны. Когда за дверью слышались голоса — это пугало ее, когда они стихали — это пугало ее еще больше.

Послышался хруст, в кожу впился холодный металл — сломалась оправа кулона. Аня вслепую запихнула острый обломок в узел веревки и начала раскачивать. Давление на запястья стало слабее, она поняла, где находится петля, подцепила ее, потянула — и конец веревки провис. Кулон вывалился из пальцев, упал на пол, но это уже было неважно, она рванулась изо всех сил, сдирая веревками кожу. Ей удалось освободить одну руку.

За дверью вновь кто-то прошел. Она прислушалась к неразборчивому бормотанию по ту сторону стены и осторожно достала вторую руку. Поднялась и чуть не упала обратно сразу, схватилась за столб, постояла рядом, ожидая, пока пройдет головокружение и вернется зрение.

В тусклом свете она, пошатываясь, пошла к дальней стене хлева. Упершись в темную стену, поняла, что ей следовало взять фонарик, но не стала за ним возвращаться. Она ощупывала доску за доской — искала проем, через который выбралась Синдерелла. Здесь был склад разного хлама: она нащупала странное техническое приспособление, так и не поняв, что это такое, пару железных тачек, мешки, набитые, по всей видимости, какой-то трухой — может, давно сгнившим сеном. Одна из досок поддалась под давлением руки и чуть-чуть продвинулась внутрь. Аня подергала ее, зацепив локтем прислоненную к стене лопату, та с оглушительным звоном упала на тачку. Сейчас зайдут, поняла она, рванула доску в сторону и нырнула в образовавшуюся дыру.

Над Асташово все еще висел туман, где-то высоко на небе виднелся размытый круг луны. Аня вдохнула влажный воздух и осторожно пошла вдоль хлева, пытаясь вспомнить, где он находится. Тропы не было, и похоже, Аня никогда здесь не бегала. На углу она остановилась, почувствовав приближение кого-то.

— Ты думаешь, это правда она? — сказал женский голос в тумане. — Я ее совсем по-другому помню.

— А чего гадать, воскреснет — значит, она, — недовольно ответил мужчина совсем близко. — Я не понимаю, чего Пална тянет, давно бы уже разобрались и спать пошли. Вы как хотите, а я вздремну пару часов, как закончим.

Аня на цыпочках пошла прочь от голосов, стараясь двигаться как можно быстрее. По правое плечо виднелся лес, впереди один туман, ничего не разобрать. Значит, это поле. Вскоре из темноты выплыли очертания небольших домиков. Пасека. Впереди река. Она прошла мимо звякающей калитки и вышла на тропу к глэмпингу.

Шелестела река, ударяясь о берег где-то внизу. Звуки то появлялись, то гасли, туман порой становился черным и непроницаемым, а потом как по волшебству светлел. Аня поняла, что периодически теряет сознание, но не могла понять, продолжает ли она двигаться в эти моменты или останавливается и как далеко она уже ушла. По крайней мере, она точно не падала, и это давало надежду добраться до дома. Туман не заканчивался, дорога сквозь него длилась уже вечность. «Я дойду, — повторяла себе она, — десять минут до машины и еще один час до Твери — это совсем немного, осталось чуть-чуть».

Огни появились внезапно, и было их столько, словно слева из ниоткуда вырос целый город. Они парили в воздухе светлячками, прижимались к темному лесу и рассыпались по полю. Аня остановилась и попыталась вспомнить, что это может быть, не могла ли она случайно дойти до соседней деревни. Ею овладело отчаяние: она ошиблась, ушла слишком далеко, и теперь у нее не хватит сил вернуться обратно. Аня закрыла глаза и стояла, слушая поле. «Просто приляг, — шептало оно, — и я укрою тебя. Тебе станет спокойно и совсем не больно, ты растворишься в земле, и трава прорастет сквозь твое тело».

Аня распахнула глаза и поняла, что это светится глэмпинг, побрела к нему, спотыкаясь и запутываясь в траве, не думая ни о чем, просто стараясь не упасть, зная, что если упадет — не сможет подняться.

— Мне жаль твоего мужа, — сказало поле. — Отличный парень был. Почему он меня не слушал?

— Да пошли они, — ответил лес. — Не понимаю, какое тебе дело до этих людей.

Она различала каждое слово. Река звала ее вернуться, но она не оборачивалась, упрямо мотала головой в ответ, продолжая шаг за шагом двигаться к дому, проходить шатер за шатром. Ведьма из Асташово сказала бы, что иногда люди, балансирующие между жизнью и смертью, начинают понимать язык земли. Тело их борется, а душа уже отошла и видит этот мир таким, какой он и есть на самом деле, каким ведьмы видят его с самого рождения. Она сказала бы, что земля под нашими ногами — живая, но если человек начал понимать ее речь, то этому миру он больше не принадлежит.

Аня ничего об этом не знала. Она чудом выбралась на тропинку между огнями и ускорила шаг. Последний шатер остался позади. В доме горел свет во всех окнах, однако внутри никого не было видно. Она прошла по тропинке сбоку, добралась до угла и осторожно выглянула на грязевое поле. Там не было ни людей, ни внедорожника с Лешей и Львом, лишь ветер играл с куском картона, выпавшим из мусорного контейнера.

15

Твой муж тебя бил, — говорил в голове голос. — Это все знают, ты в синяках вечно ходила, жаловалась, плакала, а как от него уйдешь — ни работы, ни дома, ни денег, квартиру и ту продала ради глэмпинга. А вчера ночью он в машину сел и куда-то помчался, пулей из деревни вылетел, я еще проснулась, подумала — может, случилось что…»

В голове заело пластинку. Аня брела по дороге и сама уже не могла ответить, правда ли она продолжает идти или давно лежит на поле и видит сон. Мимо проскочил силуэт, на бегу крикнул:

— Дунь, ты слышала? Пална сказала идти к хлеву.

Она не ответила. Свет фар разрезал туман, проявив очертания деревянных домов и бегущих по дороге людей, водитель истошно засигналил и сбросил скорость. Даже в такую паршивую ночь туристы не оставляли усадьбу в покое, не страшась ни тумана, ни дождя, ни размокших дорог. Машина проскочила деревню, превратилась в светящееся пятно вдали.

У калитки Палны Аня свернула и зашла внутрь. В гостиной ничего не изменилось: белая печка в углу, накрахмаленные кружевные салфетки на добротном деревянном столе, сундук со старинной кованой ручкой. «Мне хотелось воссоздать интерьер богатого крестьянского дома» — вспомнил голос в голове.

Аня увидела ружье у стены, взяла его, не имея ни малейшего понятия, как проверить, заряжено ли оно, и есть ли у него предохранитель, и как его снять. Пошатнулась, осознала, что на ногах она не удержится, села за стол. Поставила перед собой ружье.

Часы громко тикали на стене; Аня смотрела, как двигается стрелка, старалась сконцентрироваться только на ней, но стрелка все равно то замирала, то рывком перескакивала через несколько делений разом. На улице закричали. Во дворе послышались тяжелые шаги.

Аня помотала головой, чтобы очнуться, вцепилась в ружье и сосредоточилась. Дверь со скрипом отплыла в сторону. «Я убью их, — подумала Аня, — убью их всех» — и от этой мысли появились силы, и ей мгновенно стало теплее. Она больше не контролировала свое лицо, оно дергалось само по себе, растягиваясь в улыбке. В дом зашла Пална, закрыла за собой дверь, уперлась взглядом в стену, у которой стояло ружье. Ее брови удивленно поползли вверх, она обернулась и замерла.

На Палне был все тот же ситцевый платок с пятнами пота, длинная юбка, перемазанная грязью и следами от травы почти до колена. Она постарела за эту ночь, а может, всегда такой и была. «У нее взгляд глубокой старухи, как я могла этого не замечать?» — подумала Аня. Ее лицо по-прежнему было растянуто в улыбке, и расслабить его она не могла. На улице нарастали крики: асташовцы наконец-то заглянули в хлев.

Пална потрогала виски, поморщившись от головной боли, и негромко сказала:

— Некоторых людей извести сложнее, чем тараканов.

— Где мои муж и сын? — сказала Аня, не переставая улыбаться.

Она ожидала, что Пална бросится на нее с нечеловеческой скоростью и вцепится ей в горло, но вместо этого та медленно подошла к столу, отодвинула стул и села напротив, молча ее рассматривая.

— Ружьем мне угрожаешь. Совсем рехнулась.

— Скажите, где вы спрятали Лешу и Льва, и я уйду. Только попробуйте закричать, я выстрелю.

— Ужас какой, — тихо сказала Пална. — Я же так боюсь смерти.

— Где они?

— Хотя я лукавлю, конечно, по-глупому умирать бы не хотелось. Зубы потом снова делать придется. Ты не помнишь, может, у меня своих-то зубов уже почти не было. Ублюдок мне их все повыбивал.

В дверь заколотили, и она сразу приоткрылась.

— Пална, она сбежала! — закричал кто-то с порога, не заглядывая внутрь.

Аня положила палец на курок и сделала глубокий вдох. Пална ухмыльнулась, повернулась к двери и сказала в ответ:

— Так найдите ее! У дома посмотрите, может, туда пошла. Я скоро приду.

Дверь захлопнулась, по двору затопали несколько пар ног. Стрелка на часах вновь перескочила через несколько делений.

— Где они? Где мои муж и сын? — повторила Аня после паузы.

Пална вновь потрогала виски, посмотрела исподлобья и вдруг сказала:

— А ведь мне было тебя жаль. Я верила, что дети не должны отвечать за грехи родителей, что ты ни в чем не виновата, ты — другая. Спорить пыталась с людьми, которые считали иначе. Оказалось, правы были твердившие про яблоню и яблоки.

— Если вы не скажете, где они, — сказала Аня, — я вернусь сюда с полицией, журналистами, мы перевернем деревню сверху донизу и все равно найдем их.

Женщина в платке откинулась на спинку стула, задумчиво посмотрела в дуло ружья.

— Ты стрелять хоть умеешь? — поинтересовалась она. — В войну чем занималась? Бегать училась и по подвалам пряталась? Или заживо схоронилась и вылезла спустя годы? Не удивилась бы. Знаешь, твоя мать была редкостной мерзавкой. Но, в отличие от тебя, она хотя бы была честной. Не лила слезы, не притворялась беспомощной. Не скрывала, кто она такая, не пряталась и никогда не лгала. Как думаешь, что бы она сказала, если бы узнала, что ее трусливая дочь прикрывается чужим пацаном?

— Моя мать — врач скорой помощи. Вы ее не знаете.

— Помнишь, как я предупреждала тебя, пыталась предостеречь. Я молилась, чтобы ты убежала, бросив эту гниль умирать в одиночестве. Мне казалось, твоя мать — чудовище, а ты — несчастная девчонка, которой просто не повезло родиться у этой твари. Я плакала на следующее утро после твоей смерти. Мне было тебя жаль.

— Я вспомнила, кто такая Ефросинья, — сказала Аня. — Девушка, которую обвинили в ведьмовстве и растерзали на поле, Леша мне о ней рассказывал. Она была совсем юной, почти подростком. Сколько ей было? Семнадцать? Восемнадцать? Я похожа на юную девушку? Мне тридцать два года.

— Мне тридцать пять, — сказала Пална. Аня всегда была уверена, что та старше пятидесяти. — И ты не выглядишь моей ровесницей, ты выглядишь ровесницей Настасьи, помнишь еще свою подружку? Я ей звонила, сказала, что ты вернулась. Она ответила — сожгите ее заживо, жаль, приехать посмотреть не смогу.

— Я не знаю никакой Настасьи. У меня нет подруг с таким именем. Я родилась в 1993 году в Самаре. Впервые оказалась в Асташово два года назад, когда мы с Лешей увидели объявление и приехали посмотреть участок.

Стрелка дернулась и перескочила через половину циферблата, Аня вздрогнула и увидела, что Пална больше не сидит за столом, она стоит у плиты и наливает чай.

— Долгие годы я пыталась найти ответ — за что, — сказала Пална. — В чем была виновата я, в чем Марья Архиповна, в чем Настасья, почему ты это сделала. В деревне было сто восемьдесят три человека, шестьдесят два ребенка. Убивать тебя пошли двадцать. Меня не было на том поле, Савелия там не было, Трофима, Агафьи, Настасьи, мы все тебя жалели, мы все считали это неправильным. Может, мы и боялись перечить Таисии, но убивать тебя все же не пошли. А ты убила нас всех. За что?

— Вы безумны.

— Ответ, видимо, в том, что тебе было плевать. Ты убила всех, до кого смогла дотянуться. Мы для тебя были чем-то вроде насекомых, ты залила деревню дихлофосом.

— Вы совершенно безумны.

— Мы ведь не сразу поняли. Погода наладилась, животные перестали заболевать, все стало как раньше. Однажды утром Настасья рассказала, что Марья Архиповна умерла наконец, отмучилась, все сбежались, открыли дверь, а она живая, стонет. Настасью высмеяли. Потом увидели, что дети вроде как старше не становятся. Подумали — потравились, наверное, еще тогда, во время дождя. Знахарку даже приглашали из другой деревни, чтобы она детишек вылечила, только она ничем не помогла.

Пална вернулась с чашкой и села обратно. Аккуратно налила чай в блюдце.

— Я думала, почему вы меня сразу не убили, зачем дали какой-то час, — сказала Аня. — Вы боялись, что снова ошиблись, правда? Вас же здесь уже совсем не слушают, Татьяна вас боится, Серега и Василий не верят, Синдерелла врет и строит планы за вашей спиной. Вы догадывались, что снова ошиблись, вам было страшно меня убить, в этом все дело. Вы предчувствовали, что я не воскресну, что вы снова ошиблись.

— Знаешь, как мы узнали? — спросила Пална. — У Агафьи живот не рос, месяц прошел, другой, а между ног у нее все текла кровь. Она решила ребенка вытравить, напилась втайне отвара спорыньи и в муках скончалась. Поплакали, переодели, умыли, на лавку уложили, а она ночью встала. Все решили, что она упыриха, колом забили и закопали. Слухи ходили, что она кричит под землей, но мы тогда ничего еще не понимали. Не приходили к ее могиле, чтобы криков не слышать.

— Скольких девушек вы убили, утопили, замучили до смерти? Из-за одержимости, сумасшествия, нежелания признавать, что это снова не Ефросинья…

— Спустя год эпидемия началась — столько детишек полегло. Многие по матери твоей тосковать начали, говорили — Авдотья бы помогла нам, как хорошо было при Авдотье, она бы всех вылечила, договорились бы с ней. А потом дети умирать начали и возвращаться, один за другим. Мы думали, это из-за них другие дети заражаются, что мертвецы живых на тот свет уводят. Забивали воскресших кольями и хоронили. У меня до сих пор в ушах стоит детский крик, больше ста лет прошло, я столько всего повидала, а те крики мне до сих пор снятся. В чем были виноваты дети, Ефросинья, за что ты сделала это с ними?

— Меня зовут Аня, я родилась в 1993 году в Самаре. Мой папа инженер, а мама врач. Десять лет назад я переехала в Москву. Три года назад пришла на свадьбу подруги и познакомилась с Лешей.

— Нужно было сжечь вас обеих еще в той хижине, хворостом обложить и сжечь, как в старину поступали. Я всегда знала, что нельзя позволять нечисти селиться с людьми, грех это. Я не приходила к ней за помощью, хотя вру, один раз приходила. Просила сделать так, чтобы муж добрее стал. Твоя мать мне отказала и даже не объяснила почему. Просто захлопнула дверь.

— Я никогда этого не хотела, я не хотела жить в деревне. Мне не нужно было ваше Асташово сраное, мне не нужен был глэмпинг, мне нужен был только Леша. Я любила его больше всего на свете. Я полюбила его сына. А вы отняли их у меня, вы убили их обоих, потому что вам показалось. Что показалось, что? Волосы у меня крашеные? Я выгляжу семнадцатилетней девушкой по меркам столетней давности? Я не рассказываю незнакомым людям, что Лев не мой биологический сын? Вы поэтому решили, что я ведьма?

— Меня не было на том поле. Рассказать, что со мной начал делать этот ублюдок, когда понял, что теперь он может делать все? Настасьи не было на том поле. Ты знаешь, что ее схватили, наигрались, убили, а она возьми и воскресни? Ее два года пытали, чтобы найти эликсир бессмертия, чудом спаслась, иначе бы до сих пор в подвалах была. В деревне было сто восемьдесят три человека, на поле пришли двадцать. Ты же за этим вернулась — узнать, что с нами стало?

— Я приведу сюда журналистов, полицию, всех, кого смогу найти. Убью вас и покажу миру, что вы такое. И тогда уже вас будут пытать в подвалах, чтобы создать эликсир бессмертия, всех вас, вы проведете вечность в аду. Где мои муж и сын, что вы с ними сделали?

Свет моргнул, Аня вскинула голову и увидела, что стул переместился и теперь Пална сидит близко, очень близко, может дотянуться до ружья и выхватить его в любой момент. Аня вскочила и попятилась к стене под ее ухмылкой.

— Ты Молотовых хотела наказать, верно? — спросила женщина со взглядом старухи. — Мы были, как это сейчас говорят, сопутствующие потери, а мстила ты Молотовым. Могу тебя расстроить: у них все хорошо. В Бразилии еще с тридцатых, десятки ферм у них там, кукурузу всему миру поставляют и даже не скрываются, прямо на сайте своем пишут: Молотов и сыновья, работаем с 1861 года. Таисия сотню лет представляется Таисией. Кто эти наши русские имена запоминает, говорит. Они считают, что твое убийство — самое большое везение в их жизни, отмечают его каждый год, Ефросинья. Знаешь, чего боится Таисия? Что ты вернешься и закончишь все это. Я ушам не поверила, когда услышала. Это же как надо было провести все эти годы, чтобы бояться смерти, а не бессмертия.

— Где мои муж и сын? Что вы с ними сделали?

— Я всегда знала, что ты вернешься, всегда. Все возвращались рано или поздно. Уезжали, а затем снова возвращались. Астафьевых и тех с возрастом к родной земле потянуло, говорили — выкупим усадьбу и будем здесь летом жить.

— Вы и Астафьевых убили?

— Что? — удивилась Пална. — Да кому они нужны, чтобы убивать их? Жареным запахло — они у Молотовых документы купили, и их Кузьма в город отвез. Я в нулевые пять лет на них отработала, о детях их заботилась. Мечтала уехать, а они позвали няней к ним. Я Синдереллу взяла в охапку и поехала. Зря. Ни капли не изменились, как были высокомерными ублюдками, так и остались. Не давали Синдерелле и близко подходить к их детям, лица кривили — какая интересная девочка, говорят. А она, глупая, радовалась, даже не понимала, что это не комплимент. Их-то дети в порядке, их не хоронили заживо, не сжигали, не забивали до смерти, они не видели ни одной войны, никогда не знали голода, спустя столько лет они все еще похожи на детей. Астафьевы просто смылись и еще смеют нас судить и говорить, что…

— Где мои муж и сын?

— Сдохли, — ответила Пална. — Еще часа три назад. Ты и сама это видела. Не притворяйся, что не можешь отличить живого человека от мертвого, где бы ты ни была все эти годы, мертвецов наверняка повидала достаточно.

Аня пошатнулась, схватилась рукой за стену, посмотрела на фотографию поля в черной рамке. Та расплылась перед глазами.

— Как вы могли, — сказала она.

— Я отплатила тебе той же монетой.

— Даже если вы верили, что я ведьма, зачем было их убивать? Они были ни при чем. Леша просто хотел построить этот чертов глэмпинг…

— Мы тоже много чего хотели. Я вот ребеночка хотела родить и чтобы муж не бил. Твоя мать столько зла успела причинить, но даже если сложить все, что она натворила, она все равно окажется святой в сравнении с тобой, Ефросинья. У меня до сих пор не укладывается в голове то, что ты натворила. Меня не было на том поле. Мне было тебя жаль. А теперь я жалею лишь о том, что это не я разрывала тебя на части.

— Вы убили их. Вы убили их обоих.

— Это ты их сюда привезла.

Аня выстрелила. Глаза Палны на мгновение расширились, и из темной дыры в груди потекла кровь. Женщина потрогала дыру, с интересом посмотрела на кровь на пальцах. Подняла голову и хотела еще что-то сказать. Аня выстрелила снова. Остановившиеся было часы пошли, секундная стрелка двигалась быстрее и быстрее, будто время наверстывало упущенное. На улице послышались крики, кто-то бежал к дому.

Она подошла к двери, обернулась и увидела, что голова Палны откинулась вбок. Прислушалась к топоту на улице, открыла дверь, переступила через порог и пошла прочь, не оборачиваясь и не беспокоясь, преследуют ее или нет.

16

По трассе неслись машины, шум оглушал, казалось, кто-то выкрутил звук на максимум. Аня по дуге обошла указатель «Мед и пирожки», подняла руку и побрела по краю дороги. Одна за другой машины проезжали мимо, некоторые будто специально ускорялись, заметив девушку. Она не смотрела на них, брела с вытянутой рукой и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Вдруг она обнаружила, что у нее на плече все еще висит ружье. Сняла его и бросила в кювет.

Впереди остановилась небольшая машина, замигала аварийка. Передняя дверца распахнулась, показалась девушка.

— Быстрее садитесь, — крикнула она. — Здесь нельзя останавливаться!

Аня неловко подбежала и нырнула на заднее сиденье. В голове взрывались петарды. Девушка разгонялась под недовольные сигналы уходящих в правую полосу машин и с ужасом смотрела на нее в зеркало заднего вида.

— Господи, вы вся в крови. Что случилось, на вас кто-то напал?

— Вы можете отвезти меня в полицейский участок? — охрипшим голосом спросила Аня. — Я заплачу, переведу деньги потом…

— Да какие деньги. Вам не в полицию, а в больницу надо, вы себя вообще видели? Что произошло? На вас напали?

Аня держалась рукой за сиденье, но ее все равно сносило куда-то в сторону, она чувствовала, как начинает отключаться. Терять сознание было нельзя, она отталкивалась от сиденья снова и снова, выпрямляла спину и пыталась держаться. Девушка меняла маршрут в телефоне, ее руки дрожали, и она никак не могла выбрать правильную точку. Буквы расплывались, Аня не могла прочесть.

— Мне нужно в полицию, — повторила она. — Они должны увидеть, иначе они не поверят. Они должны увидеть своими глазами.

Машина ехала все быстрее, тошнота подступала к горлу. За окном проносился лес, Ане казалось, что она помнит этот участок, что уже скоро будет Тверь, но город все не появлялся. Небо светлело, начинался рассвет.

На мгновение она закрыла глаза, сразу же открыла, вспомнив, что ей нельзя отключаться. Картинка за окном уже сменилась — они ехали по серому спящему городу. Аня оттолкнулась от сиденья и снова села с прямой спиной, не понимая, как они переместились в эту точку.

— Вы в порядке? — спросила девушка, глядя на нее огромными глазами в зеркало. — Господи, я так испугалась. Мы уже подъезжаем, меньше минуты осталось.

Снова начался лес, солнце уже вставало. Аня безучастно смотрела по сторонам. Показались два огромных здания за забором. «Это в Твери такое отделение полиции», — подумала она и сразу сообразила, что это больше похоже на больницу, разозлилась, хотела сказать, что ей нужно не сюда, но не могла пошевелить языком.

Они заехали на парковку, машина остановилась у забора. «Мы приехали не туда, — хотела сказать Аня, — я же говорила, что мне нужно в полицию». Она открывала рот, но из него вырывался только хрип. Голова кружилась, она шарила безумным взглядом по сторонам, надеясь найти кого-то нормального, кто сможет отвезти ее в полицию, а не как эта девушка, но вместо людей увидела разбитый внедорожник.

Девушка выскочила из машины, распахнула дверцу, потянула Аню за собой. Та выбралась, оттолкнула ее и поковыляла к внедорожнику. Капот был разбит вдребезги, вогнут внутрь, крылья исцарапаны, по переднему стеклу ползли трещины. Задняя шина лопнула и порядком спустилась, они явно попали в аварию, но это все же были они — их машина.

— Пойдемте, вон там КПП, кажется, пойдемте. — Девушка схватила ее за плечо.

Аня отталкивала ее, рассматривала пустые задние сиденья, прикрытую, но не захлопнутую дверцу, ключи, по-прежнему торчавшие из замка зажигания. Запрокинула голову и посмотрела на серое здание. На секунду ей показалось, что больница исчезла вместе с машиной и девушкой, забор вырос, на его концах появились пики, а за ними стоит усадьба. Она увидела белую фигурку Синдереллы в последнем окне третьего этажа. Помахала ей в ответ.

Аня моргнула, наваждение спало, и она обнаружила себя на парковке больницы. Девушка продолжала дергать ее за плечо.

— Пойдемте, — сказала Аня так тихо, что та, возможно, ничего и не услышала, и они пошли к воротам.

Мир замерцал снова, она увидела, как сидит на втором этаже и смотрит на поле, Леша с мужиками копают яму под туалеты, Лев играет в траве. Постучала по стеклу, пытаясь окликнуть их, но стекло превратилось в обшарпанную зеленую стену с облезшей краской. Из коридора доносились голоса, Аня вытянула шею, увидела хлев с опилками — никого внутри, кто это говорит? Все вокруг моргнуло, рядом с ней появилось лицо. Медсестра. Повернула голову и шарахнулась, увидев в шкафчиках книги на немецком.

— Вы меня слышите? — спросило лицо. — Как вас зовут?

В голове шумело, на поле поднимался ветер, трава наклонилась до самой земли, стало совсем темно, пасмурно, скоро пойдет дождь. Снова появилась комната, пахло полевыми цветами, землей, лекарствами и чем-то прогнившим. В комнату заглянула девушка, ее лицо показалось знакомым, но она не могла вспомнить, кто это.

— Извините, я поеду, — сказала девушка. — Надеюсь, у вас все хорошо будет. Выздоравливайте.

Аня нахмурилась и ничего не ответила.

— Сейчас врач придет, — сказала медсестра. — На вас напали? Ножом, что ли, ударили? Ну и ночь, сначала эти с бабкой, теперь вы. Девушка сказала, что на трассе вас подобрала.

— Они здесь? — вспомнила Аня и схватила медсестру за рукав. — Они здесь? Вы их видели?

— Вы про мужчину с мальчиком? Вы их знаете? Пару часов назад привезли.

— Что с ними?

Кабинет начал расплываться, сейчас он во что-то превратится.

— Они в реанимации, вам лучше с доктором поговорить. Сейчас Анна Сергеевна придет, вы у нее спросите.

— Мне нужно к ним.

Аня попыталась подняться, но сразу упала обратно.

— Не надо вставать, успокойтесь вы. В реанимацию вас никто сейчас не пустит. Вы их знаете? Кто они? При них документов не было, мы думали — и как теперь родственников искать?

— Они — мои муж и сын.

Аня посмотрела на ветки за окном — казалось, они стали ближе, подкрадывались, хотели пробраться внутрь. Ей стало страшно, захотелось убежать.

— Вам лучше с врачом поговорить, — повторила медсестра. — А бабушка ваша болела, да? Совсем плохая была, я удивилась, как она вообще ходит.

— Бабушка?

Аня косилась на ветки и не могла понять, приближаются они или нет.

— Это свекровь же ваша? Которая привезла их сюда? Ох, мне так жаль. Вам Анна Сергеевна все объяснит.

— Свекровь?

— Она настоящий герой: мужу вашему и сыну жизнь спасла, чудом их довезла. В больницу зашла и сразу упала. Ее тоже повезли в реанимацию, но, в общем… Я не должна вам говорить, доктор придет и все расскажет.

Стало уже совсем светло. Комната больше не мерцала, а поднималась куда-то наверх, становилась тусклее, сил держаться совсем не осталось, глаза закрывались сами по себе.

Аня чувствовала, как ее кто-то трогает, как с нее снимают одежду, слышала, как с ней пытаются говорить, иногда она вдруг видела слепящий белый свет, щурилась, старалась закрыть глаза рукой и снова теряла сознание.

Спустя несколько минут, а может, часов она очнулась от истошного крика, повертела головой и обнаружила, что лежит на столе, а вокруг никого нет. Испугалась топота — это за ней! — с трудом привстала, схватила какой-то инструмент с железного столика рядом, начала озираться в поисках укрытия.

В коридоре было небезопасно; не понимая, что ей делать, Аня поковыляла к окну, рассчитывая выпрыгнуть, но то оказалось высоко. «Оно же было на первом этаже, почему оно поднялось?» — подумала она и заплакала. Ветки изменили направление и тянулись к ней снизу, если она откроет окно, они сразу ее схватят. Аня поняла, что бежать больше некуда.

Посмотрела на больничный двор, на забор вдали, на парковку, увидела внедорожник — значит, Леша все еще здесь, значит, им тоже не удалось выбраться и все было зря. Увидела, как по дорожке ковыляет Марья Архиповна, закутавшись в белую простыню.

Аня закрыла глаза и боялась открыть, увидеть перед собой бескрайнее зеленое поле и усадьбу за ним. Приоткрыла один глаз — странная комната была на месте, открыла оба. Маленькая скрюченная от боли фигурка вышла на парковку, подошла к внедорожнику, рухнула на него, схватившись рукой за крышу.

Из здания выскочили люди и побежали через двор. Марья Архиповна повертела головой, видимо, прислушиваясь к происходящему, сделала несколько шагов в сторону, махнула в ответ на какие-то свои мысли, вернулась, с трудом вскарабкалась внутрь и тронулась, сразу врезавшись задом в другую машину. Заорала сигнализация. Внедорожник развернулся и выехал с парковки, мотаясь из стороны в сторону.

В окне больше ничего не происходило, и Аня утратила к нему интерес. Она отвернулась, посмотрела на треснувший потолок и длинную лампу, затянутую пылью, подумала, что это ничего страшного, ремонт здесь она начнет, как только закончит с детской. Пол и потолок поменялись местами, и она провалилась в небытие.

17

Когда боль исчезла, земля подо мной расступилась. Я падала в бездонный колодец, видела, как постепенно удаляются окровавленные лица, как земля смыкается, скрывая мир живых. Пыталась вытянуть руки и ухватиться за стены, но не могла до них дотянуться, а может, и не было там никаких стен.

Мне не было страшно, скорее радостно, что больше они не смогут ничего со мной делать. Ветер свистел в ушах, я падала быстро, очень быстро, а колодец все не заканчивался. Похолодало, я чувствовала, как кожа покрывается льдом, как слезы застывают на глазах, и поняла, что приближаюсь к центру земли. Мать говорила, что на подступах к аду так холодно, что многие замерзают насмерть, а у тех, кто выдерживает холод и пробирается внутрь, в огне лед в мгновение превращается в кипяток и плавит их кожу.

Я повернулась навстречу ветру, прищурившись, увидела, как внизу появляется оранжевая полоса, как раздвигаются врата ада и за ними нет ничего, кроме пламени. Лед превратился в пар.

Я падала, ад становился больше, оставалось совсем немного, я зажмурилась, испугавшись, что огонь выжжет мне глаза, но вдруг резко остановилась, будто пойманная гигантской рукой. Грудь сдавило, и ребра захрустели, сломавшись все разом, стало невыносимо больно. Я висела над адом, крутилась, пыталась вырваться, но рука сдавливала меня все сильнее и вдруг потащила обратно. Ветер в ушах начал нарастать вновь, железные врата внизу закрылись, так и не дождавшись меня, и вновь наступила темнота. Мне удалось повернуть голову, увидеть, как земля расступается, показывая кусочек неба, я испугалась, поняв, что возвращаюсь обратно, и очнулась.

В ушах все еще стоял хруст костей. Звезды уже почти исчезли с неба, ночь заканчивалась, начинался рассвет. На поле было очень тихо. Я провела рукой по мокрой земле, оперлась ладонью и неуклюже поднялась.

Мне не было больно, но тело будто не принадлежало мне больше. Я могла заставить его двигаться, но как-то неловко, не понимая до конца, как это получается. Посмотрела вниз — ноги были исцарапаны и лапти куда-то исчезли. Вспомнила, как бежала через траву. Сарафан превратился в лохмотья, а под ними была чистая белая кожа. Я знала лишь одну ведьму, способную возвращать мертвых, завертела головой, тихо позвала: «Мама!» Никто не откликнулся.

На поле не было ни души. Воздух стремительно синел, колосья покрывали серые шапки, легкий ветерок сдувал их, и пепел падал на землю. На небе ни облака, день обещал быть погожим. Я посмотрела поверх крыш Асташова и увидела, что нашей хижины на холме больше нет. Вспомнила, как вчера она обрушилась от удара света, и поняла, что все это мне не привиделось.

Уткнулась взглядом во что-то квадратное, поняла, что это моя котомка. На непослушных ногах подошла к ней и открыла. Все внутри осталось нетронутым, они то ли про нее забыли, то ли испугались прикасаться. Достала чистый сарафан, сбросила с себя окровавленные тряпки и осталась нагишом. Краем глаза заметила, как между деревьями что-то мелькнуло, повернулась, прикрыв грудь руками, — никого. «Мама», — снова позвала я, но никто не отзывался.

Может, леший наблюдает, пусть. Нашла флягу с водой, смыла черноту с рук, надела сарафан, напилась и забросила котомку на плечи. Поняла вдруг, что тело чувствую лучше, покалывания прекратились, в голове больше не шумит. Царапины на ногах только ноют — подорожника наберу.

Лес шептал, я не понимала, но взгляд чужой чувствовала. Подумала — подойду к лешему, поговорю, прощения попрошу. Сделала несколько шагов и остановилась.

Из-за дерева выглядывала Глашка — старшая дочка Гончаровых, любопытная была, нахальная, вечно везде нос свой совала, как ни воспитывали — не получалось уму-разуму научить. Девчонка стояла босая, в одной рубахе и смотрела на меня, вцепившись в кору маленькими грязными пальцами. Увидев, что я заметила ее, она испуганно попятилась, но не побежала, только за следующее дерево спряталась.

Мы стояли и смотрели друг на друга, я на краю поля — и она из-за дерева.

— Ты мертвая была, а теперь живая, — наконец прошептала Глашка. — Ты мертвая была, я видела, а потом поле как затрещит.

Я шаг сделала, она отбежала и крестик вытащила, вцепилась в него и замерла.

— Ты мертвая была, — повторила она.

Еще шагнула, она дальше отбежала и крестик перед собой держит, будто он может защитить.

— Ты упыриха? — спросила она. — Ты меня съешь?

Я посмотрела последний раз на крыши Асташово, на огромный выжженный круг на поле и траву, покрытую пеплом. На блестевшую впереди реку и на холм, на котором сотни лет стояла наша хижина. На чумазую Глашку, вцепившуюся в дерево. Я ни слова ей не сказала. Плюнула на землю и ушла навсегда.