Апрель 1979 года. Франкфурт-на-Майне, ФРГ.

— Я написал докладную записку и связался с нашим посольством в Бонне. Оболенский, зря вы думаете, что ваша антисоветская выходка пройдёт даром. Это не откровенное издевательство надо мной, а государственное дело. Поэтому готовьтесь к возвращению в СССР. И я приказываю прекратить все здешние дела. Будете находиться в гостинице под домашним арестом. Товарищ Михайлов обеспечит этот процесс.

Голос Харитонова чуть ли не дрожал от триумфа, хотя чиновник старался сдерживать эмоции, вещая спокойным тоном. Надо отдать должное его выдержке. Товарищ дождался окончания концерта. А там всё было достаточно интересно. Нас атаковала восторженная немецкая молодёжь с просьбой сфотографироваться и взять автографы.

Среди зрителей затесалось несколько репортёров региональных газет, заваливших меня вопросами. Пришлось осторожно съезжать с темы, переводя стрелки на Фариана, а то ещё неверно интерпретируют мои слова. Довольный как слон Фрэнк дал краткое интервью, сообщив о полноценной пресс-конференции послезавтра во Франкфурте. Насколько я понял, он ожидал успеха и уже договорился начать крутить Die Engel на нескольких радиостанциях. А слухи о концерте и необычных русских музыкантах добавят интереса к песне. При этом «ангел» сложно назвать тяжёлой композицией, поэтому она должна понравиться самому широкому кругу слушателей.

Я бы на месте продюсера пригласил представителей местного телевидения. Оказалось, это не так просто и требуются дополнительные разрешения с настройкой оборудования. Зато фариановский оператор снял концерт на профессиональную камеру, и Фрэнк использует материал сегодня же. Не нужно учить отца детей делать. Но вернёмся к нашим баранам. Вернее, единственной паршивой овце в советской делегации. Переводчик-то оказался нормальным мужиком, мы неплохо так пообщались во время экскурсии. Он рассказал несколько интересных историй. Просто Валерий Сергеевич стал жертвой обстоятельств.

А вот Харитонов идёт на конфронтацию осознанно, хотя неясны его мотивы. Предположим, партократу удастся сорвать поездку ВИА. Зачем? Межведомственные интриги? Только он, так или иначе, подчиняется товарищу Шапиро, курирующему культуру со стороны отдела идеологии. Наша крыша попросту выше. Взбрыкнул и истерит? При всём моём негативе к партократу, он не производит впечатление конченого идиота. Скажем так, товарищ продуман, подл, поднаторел в подковёрной борьбе. Из него постоянно лезет чванство и этакая начальственное барство.

Неужели я ошибся? Можно вытащить товарища из села, но нельзя вытащить село из товарища? Взыграло самолюбие, натолкнувшееся на мои якобы преступления против советской морали? Вот он и решил сделать ход, не дожидаясь возвращения в страну. Вдруг это оценит руководство? В любом случае многое сейчас зависит от безопасника. А Михайлов показал себя адекватным человеком. Или этот тоже выжидает? Какие планы у КГБ — не знает никто.

Иваныч пробил даже комнату для брифингов, где решил провести собрание сразу после возвращения во Франкфурт. Естественно, платить за неё будет Фрэнк. Самое забавное, что на завтра здесь намечена пресс-конференция с немецкими журналистами. Скандал был предсказуем, но такого поворота я не ждал. Впрочем, никто не собирается сдаваться на милость всякой чиновничьей нечисти. Эта публика бесила меня в прошлой жизни, и в новой она оказалась не лучше. С трудом подавив демонов прежнего Виктора Кудряшова. Я ведь и убить могу. Михайлов почувствовал моё настроение или прочитал по глазам и сразу подобрался. Однако Андрей Дмитриевич продолжал хранить молчание.

— Посольство уже ответило? — спрашиваю Харитонова, присаживаясь на стул, и машу парням.

Мы ему не нашкодившие пионеры, которых отчитывает завуч в школе. А то сидит, изображает из себя великого начальника. Почуяв, что ситуация выходит из-под контроля, чиновник начал выходить из себя.

— Ты что себе позволяешь? Встать! — селюк стукнул ладонью по столу, но обошёлся без повышения голоса.

Не успевший сесть Кузнец быстро отскочил от стула. Лукьян с Рогом тоже дёрнулись, но остались сидеть. Рама и Серёга порадовали меня здоровым пофигизмом или храбростью. Но оба очень недовольны поведением навязанного руководителя группы, чего не скрывают.

— У нас вроде собрание, а не суд, — продолжаю говорить спокойным тоном. — Плюс, контракт на поездку ВИА заключён между Far Music Production GmbH и Госконцертом. Насколько мне известно, там прописаны штрафные санкции. Можете показать доверенность, что вы имеете право вмешиваться в договорные обязательства советской стороны?

Тут селюка, наконец, прорвало. Чего я и добивался, но не ожидал такой реакции.

— Моё терпение истекло! — заорал Харитонов, вскочив со своего председательского места. — Ты не просто хам и хулиган, но и антисоветчик! Все эти твои трюки с одеждой, разговорчики по-немецки и потакание Фариану. А теперь ещё и позор, которым покрыт СССР! Ещё и националистические песенки. Думаешь, никто не понял, о чём ты пел на самом деле? Поэтому иди в номер и не смей оттуда выходить!

Закончив свой гневный пассаж, красный как рак чиновник опустился на стул. Более не обращая на него внимания, я повернулся к Михайлову.

— Товарищ капитан, здесь требуется ваша консультация. Разве советским поэтам и музыкантам запрещено использовать в своих композициях слова «Русь» и «русский»?

Чувствуется, что комитетчик очень не хочет отвечать на вопрос. Однако придётся — я не сводил с него вопросительного взгляда.

— Насколько мне известно, таких запретов нет. Однако ты исполнил за границей неразрешённую песню. Что может быть истолковано по-разному, особенно здесь. Поверь, у противника есть специалисты, которые хорошо разбираются в советской эстраде и культуре. Твоё выступление мимо не пройдёт. А как они всё вывернут — сложно предсказать.

Удивил ежа голой жопой.

— Значит, запрета нет. Касательно прозвучавшей песни — всё происходило в неформальной обстановке при распевке. В данный момент различные комиссии рассматривают порядка двадцати моих текстов, часть из которых ушла на второй круг. Но пока ничего не запретили. Возможно, по возвращении «Русь идёт на Царьград» получит официальный статус. Я написал несколько композиций на славянскую тематику. Хочу попробовать в будущем предложить их нашим кинорежиссёрам. Ну, и буду исполнять со сцены, конечно, — краем глаза наблюдаю, как Харитонов начинает снова распаляться. — Добавлю забавную информацию. Большая часть моих песен на иностранных языках также не прошла соответствующего утверждения. Исполнять их в СССР нет никакого смысла. А в Европе всё отдано на откуп Фариану. Разве что наша сторона мельком глянула текст. Музыку вообще не рассматривали. Так в чём я не прав? А момент с покрашенными бэк-вокалистками — это инициатива немца.

— Именно поэтому вы отказываетесь выполнять прямой приказ начальства? — Харитонов сузил глаза, изображая из себя великого руководителя.

Пора поставить на место это непотребное существо. Кто мешал ему изначально установить с нами нормальные отношения? Даже после прилёта в ФРГ можно было дать назад, попытавшись найти точки соприкосновения. Но теперь разногласия зашли слишком далеко.

— Подкрепите свои приказы документами, в первую очередь доверенностью от Госконцерта. После этого будете устанавливать свои правила. Пока же вы просто руководитель группы, не имеющий полномочий, вмешиваться в рабочий процесс, — селюк аж задрожал от гнева, слушая мою отповедь. — Напоминаю, мы находимся в деловой командировке, согласованной сразу несколькими ведомствами. На завтра у нас запланирована работа в студии, а затем пресс-конференция. Кстати, господин Фариан решил расширить формат сотрудничества и хочет провести переговоры с Минкультом о записи сразу двух альбомов. Потому меня и волнуют ваши полномочия.

— Какая такая пресс-конференция? Вы ещё собираетесь опозорить СССР на весь белый свет? Этого не будет. Только через мой труп!

Партократ давно перестал себя сдерживать и сейчас сверлил меня злобным взглядом. Но здесь чиновник получил удар, откуда не ждал.

— Товарищ Харитонов, на вашем месте я бы не спешил, — произнёс капитан спокойным тоном. — Для начала предлагаю дождаться решения посольства, вернее, товарищей из Москвы. Объясню свою логику. Соглашусь, что СССР получил определённый урон, из-за попыток господина Фариана придать эпатажа выступлениям наших ребят. Антисоветских выступлений в словах Оболенского я не заметил. А происшествие на концерте как раз можно объяснить на завтрашней пресс-конференции. Думаю, журналисты будут смаковать эту тему. Лучше сразу расставить все точки над i. Для чего я отдельно проведу беседу с Никитой.

— Тогда я считаю необходимым сделать заявление на этой самой конференции, — чиновник попытался спасти лицо. — И до поступления решения из посольства ансамблю запрещается посещать любые места, кроме гостиницы и студии.

— Это ваше право, — кивнул капитан.

На этой ноте мы и разошлись. Вроде как территориальное преимущество осталось за Харитоновым. Зря он так думает. Я не злопамятный, просто злой, и у меня хорошая память. Выступит он у меня на пресс-конференции. С разбега!

* * *

Достаточно просторное помещение для брифингов, набилось под завязку. Я даже немного оторопел. Перед столом установили телевизионную камеру и фотозонт. По полу протянули провода, а по комнате сновали два мужика, явно настраивающих аппаратуру. Кроме акул пера, здесь собралось десяток зевак. Наверное, вчерашние зрители или постояльцы отеля.

Мы с Фрэнком и Рамой прошли через проход и сели за столик, обращённый к публике. Фариан просто сияет от счастья, — я тоже улыбнулся журналистам и тут же зажмурился от вспышек фотоаппаратов. А наш здоровяк просто застыл, глядя на происходящее очумелыми глазами.

— Приветствую уважаемых журналистов, принявших наше приглашение. Предлагаю сразу приступить к делу. У ребят сегодня был насыщенный день. Они с утра работали в студии. Вечером нам придётся снова заниматься записью, — Фрэнк сразу взял процесс в свои руки, указал ручкой на симпатичную девушку в бежевом деловом костюме. — Давайте предоставим право первого слова телевидению. Признаюсь, нам очень льстит ваше внимание.

— Ирма Леманн из Hr-fernsehen, региональное телевидение земли Гессен, — приятным голосом представилась девушка. — Господин Фариан, всем известно ваше чутьё на интересных музыкантов. Но почему именно СССР? Речь ведь не о балете, а о рок-музыке.

— Вы слушали Strange Dreams?

— Нет! Но…

— Вот когда услышите, то сразу поймёте моё решение. Кстати, одна композиция уже крутится на франкфуртской радиостанции. Ник Оболенский не просто советский самородок, а гений, пишущий стихи и музыку. При этом он умудряется выдавать отличные тексты на русском, английском, немецком и французском. Поверьте, я вдумчиво ознакомился с переводами работ Никиты. Ведь не просто так наша публика буквально сошла с ума, услышав исполнение советской группы.

— Есть информация, что скоро будет второй концерт. Где это произойдёт? — казалось, девица не обратила внимания на пояснения Фариана.

— Сейчас ведутся переговоры. Я объявлю об этом завтра, чтобы публика успела приобрести билеты.

— Оливер Вирц из Frankfurter Allgemeine Zeitung, — невысокий мужичок в очках не дал продолжить корреспондентке, нагло её перебив. — Господин Фариан, а вам не кажется, что это ловушка? Так не бывает. Вдруг из ниоткуда появляется советская группа во главе с гением. Это сразу наталкивает на нехорошие мысли.

Я вспомнил, чего этот дядя такой борзый. Он представляет общенациональную газету. Во Франкфурте их две. Сейчас перед нами консерватор.

— Вы намекаете на проект КГБ? — Фрэнк улыбнулся в тридцать два зуба. — Нельзя исключать такой вариант. Но я склоняюсь к иному. Ник малоизвестен в СССР. Чуть больше года назад он прислал мне свои черновые варианты музыки, записанные в ужасном качестве. Всё это время он выступал в небольших советских клубах. И стал более или менее известен благодаря приглашению солистки, имеющей проблемы с властью. Да и большая часть его репертуара — на русском языке. Английские и немецкие варианты предназначались исключительно для меня. Русская публика их попросту не примет. Поэтому сомнительно, что это проект разведки. А вот сам ли наш герой пишет стихи и музыку — придётся ещё разбираться. Я склоняюсь к варианту, что сам.

— Надо понимать, что возможно перед нами Троянский конь, подсунутый нам коммунистами, — мужик продолжал гнуть свою линию, игнорируя нас с Рамой. — КГБ и их друзья из Штази — мастера различных провокаций. Вдруг это очередная попытка навредить свободному миру?

— Я уже ответил на ваш вопрос. Думаю, всё покажет время, — Фариан продолжил излучать спокойствие и дружелюбие.

— Оли, не нагнетай. Тебе везде мерещатся шпионы с Востока. Скоро ты начнёшь подозревать свою жену и детей, — под смех зала произнёс молодой человек в замшевом костюме и яркой рубахе. — Эрик Циглер из Frankfurter Rundschau. Предлагаю выслушать героя нашего сборища, а то он до сих пор молчит. Никита, скажите, как вы додумались выступить на сцене с толпой голых девиц? Ведь СССР — достаточно консервативное общество. Или в последнее время что-то изменилось, а мы не заметили?

Собравшиеся снова рассмеялись, кроме хмурого Оливера. Получается, вопрос задал его коллега с противоположного фланга. Только либерал с кулоном в левизну не значит друг Советскому Союзу. Мне эти убеждения даже противны.

Я придвинул к себе микрофон и снова едва проморгался от вспышек фотокамер.

— Добрый день, уважаемые журналисты. Идея с бэк-вокалистками, покрашенными в бронзу, принадлежала Фрэнку. Мы даже не репетировали пение, а просто перед концертом показали по нотам, где девушкам нужно присоединяться. Я тоже немало удивился, увидев такой расклад. Насчёт морали в Советском Союзе — всё по-прежнему. Мы достаточно консервативная страна.

— Вы хотите сказать, что в СССР нет секса? — получаю вопрос под очередную порцию смешков.

Где-то я уже слышал о подобном.

— Секс у нас есть, ведь население страны растёт. Вроде ещё не придумали иных способов размножения, — теперь народ уже улыбался моим словам. — Речь именно о морали. У нас не снимают порнографию, улицы городов не заполнены проститутками и торговцами наркотиков, и мы не считаем педофилию прогрессивным явлением. В СССР за это положена смертная казнь или очень большие сроки. Мы больше семейное и патриархальное государство, что меня полностью устраивает.

— Вы читали труды доктора Гельмута Кентлера? Где? — сразу воскликнул модник. — Значит, ваша связь с КГБ — правда? Иначе откуда такая осведомлённость?

Про ужасы с экспериментами, когда педофилам разрешалось усыновлять детей, я слышал в своём времени. Мне казалось, что это форменная дичь и неправда. Однако этот эксперимент недавно начался.

— О нездоровых теориях упомянутого доктора я прочитал в вашей газете, вышедшей неделю назад. У нас был перерыв, и в комнате отдыха на столе лежало немало немецкой прессы.

Публика встретила мои слова дружным смехом. Идиоты! Они бы лучше задумались, что творит этот психолог-маньяк. Или процесс деградации западного общества уже необратим?

Зато сидящий во втором ряду Михайлов выдохнул. Когда я начал задвигать про секс, капитан выпучил глаза. Я ни разу не видел его в таком состоянии. Но вроде проскочили.

— Летта Гроссройц из Abendpost/Nachtausgabe, — тут же вскочила девушка, похожая на хиппи. — Господин Оболенский, вы женаты? Или у вас есть девушка?

— Это таблоид, Ник, — тихо произнёс Фрэнк. — Будь осторожен в выражениях. Хотя им всё равно.

— Я холост. Недавно мы расстались с моей девушкой, так бывает.

— Она красивая? — продолжила допрос девица.

— Восточнославянские девушки — одни из самых красивых в мире. Я пока не убедился в этом лично, но доверюсь знаниям бывалых людей. Летта, вы тоже весьма симпатичная особа.

Журналистка слегка покраснела и довольная уселась на стул.

— Клаус Мейснер из Hessische/Niedersächsische Allgemeine, — слово взял представительный мужчина в костюме и галстуке. — Господин Оболенский, насколько я понимаю, вы принадлежите к княжескому роду. Многие ваши предки наверняка погибли в ГУЛАГе. Как вам живётся в Советском Союзе? Нет ли мыслей перебраться в более свободную страну?

Откуда он успел всё раскопать? Хотя… К нашему приезду готовились. Это девица из таблоида пришла на пресс-конференцию, впервые услышав о нашей группе. Или особо не вникала в детали. А вот мне надо быть осторожнее. Вон как напрягся Михайлов.

— В СССР нет сословного деления, его отменили шестьдесят лет назад. Историю своей семьи обсуждать не буду. А насчёт жизни в Советском Союзе — всё просто. Я Родину люблю и никуда переезжать не собираюсь.

— Хотелось бы подробностей, — попытался настаивать журналист.

— Их не будет.

— Берта Охман из Offenbach-Post, — на этот раз слово взяла пожилая и благообразная дама. — У вас замечательный немецкий! Ещё и с нотками гессенско-пфальцского говора, что мне как филологу особенно приятно. Откуда он у вас? Знаете, такой акцент, ещё и с немного архаичным произношением, сразу бьёт все домыслы, считающие вас агентом КГБ. Там бы скорее обучили сотрудника стандартному хохдойчу.

Первый нормальный вопрос. Надо отвечать правду, хотя она мне неприятна.

— Детство моего деда с материнской линии прошло в Висбадене. Именно он учил меня немецкому и французскому языкам. Бабушкина заслуга — мой неплохой английский.

Публика давно уже перешёптывалась, а теперь загудела. Чую, что Михайлову не понравятся завтрашние заголовки. Представьте себе: «Юный наследник княжеского рода учил немецкий, сидя в ГУЛАГе» или «КГБ воспитала шпиона новой формации». Таблоид, пожалуй, будет впереди всех с «В СССР секс есть!».

Далее посыпались различные вопросы, часто повторяющие бред про КГБ. Были интересные, наивные и смешные. Но в основном не связанные с музыкой, что меня немного расстроило. Хотя всем периодически поднимала настроение Летта, пытая меня на предмет предпочтений — вроде цвета волос девушки или размера груди.

Я отвечал, иногда смеялся. Пару раз перевёл вопросы для смущённого Рамы, которым заинтересовались сразу две журналистки лет тридцати. При этом давешняя администраторша тоже присутствовала в зале и уже откровенно пожирала ударника глазами. Надо ему презервативов купить, на всякий случай.

Но больше всего меня радовало лицо товарища Харитонова. Сейчас увидеть его нереально, а можно только представить. Ведь сначала ему пришлось ехать в отель за свой счёт, так как Фрэнк не прислал машину. Затем его не пустили в зал или вообще в отель, так как здесь закрытое мероприятие. Не удивлюсь, если селюк три часа простоит на входе. Должны же у меня быть маленькие радости?