Апрель-май 1979 года. Франкфурт-на-Майне, ФРГ.

Следующие дни прошли будто в тумане. Я вроде всё понимал и соображал, но объём навалившейся работы буквально расплющил меня гигантским прессом. Парням хорошо — их дело играть. А на мне ведь ещё доводка до ума аранжировок. Фрэнк загорелся идеей записать «Maybe I, Maybe You» и особенно «Was ist hier los». Последняя композиция уже начала обрастать слухами и грозит стать хитом, хотя её слышало всего тысяча двести человек.

Фариан решил не форсировать события и ограничиться пятью синглами, над которыми мы усиленно пахали. По его словам, можно смело лезть сразу в три из четырёх мировых аудиторий — английскую, немецкую и французскую. Главное — заявить о себе, но у нас есть шансы продвинуться дальше. По крайней мере, мы сделаем несколько шагов вверх в сторону музыкального Олимпа.

Всё это хорошо в теории. На практике я просто загнался. Аранжировки, исполнение, эксклюзивное интервью региональному ТВ и Frankfurter Rundschau. Ирма оказалась весьма въедливой журналисткой, буквально лезущей под кожу. На её фоне Эрик задал десяток простых вопросов и больше слушал мои ответы телевизионщикам. Вроде ничего необычного, но ведь есть ещё фактор одного мудака. Иначе Харитонова не назвать.

После откровенного унижения селюк сменил тактику. Понятно, что он устроил нам очередной скандал с разбором полётов, приказав мне и Раме, написать отчёт о произошедшем на пресс-конференции. В ответ я посоветовал ему попросить у Фрэнка кассету с записью и не мешать работать. Рамешкин пробубнил, что понял всего два вопроса, которые адресовались лично ему.

После этого настырный Иваныч буквально прилип к нам как репей, сопровождая из отеля до студии и обратно. Это ещё повезло, что мы провернули тему со вторым интервью, когда товарищ пошёл на обед. В саму звукорежиссёрскую его тоже не пускали, хотя сначала он хотел присутствовать на процессе звукозаписи. Тут не выдержал Фрэнк, пригрозивший штрафными санкциями, прописанными в контракте. Что немного остудило пыл настырного чиновника.

В таком ритме — не столько бешеном, сколько выматывающем — и приходилось работать. Ещё и продюсер огорошил всех новостью, что концерт пройдёт в самом Messe Frankfurt, то есть в здании Франкфуртской торговой ярмарки, крупнейшем выставочном центре ФРГ. На мероприятии ожидается более пятнадцати тысяч зрителей, а самих билетов будет выпущено на тридцать процентов больше. Сейчас идёт массированная рекламная кампания по всем основным городам земли Гессен, а также Мангейму и Кобленцу.

Естественно, новости придали коллективу дополнительной нервозности. Мы уже поняли, что такое ревущая и скачущая толпа фанатов рок-н-ролла. Любой вменяемый музыкант к этому и стремится. Нет ничего круче заполненного под завязку зала, а лучше стадиона. Только ко всему надо привыкать. Я давно готов даже к Вудстоку. А Кузнеца с Рогом снова трясёт. Вдруг нас морально поддержал Харитонов. Шучу, конечно.

— Товарищи, у меня есть объявление, поэтому прошу всех в комнату для собраний.

Чиновник умудрился приспособить помещение для отдыха под бессмысленные заседания, устраиваемые нам каждый день. Пускай двадцать минут, но Иваныч грузил коллектив идиотской политинформацией, рассказывая о превосходстве советского строя, загнивающем Западе, страданиях его жителей и особенно негров в Америке. Откуда у коммунистов такая любовь к чёрным? Может, для начала лучше заняться проблемами своего народа? Но нет, Харитонов гнул свою гнилую линию. Хотя нам надо просто выйти из студии и сравнить уровень жизни ФРГ и СССР. Мягко говоря, наша страна проигрывает. Впрочем, это к делу не относится. Главное — это заявление партократа.

В течение дня селюк особо не отсвечивал, зато сейчас принял торжественный вид и поделился важной новостью. С его точки зрения, конечно. Нас она попросту шокировала.

— Думаю, без надобности напоминать, что послезавтра — важнейшая дата для нашей страны. Первое мая — это международный день трудящихся, отмечаемый прогрессивной частью человечества всего мира! — мне показалось, что Харитонов сейчас лопнет от пафоса. — Поэтому мы всей группой едем в город Эссен, где встретимся и отпразднуем нашу дату с генеральным секретарём КПГ Гербертом Миесом и другими достойными товарищами!

В помещении сразу стало тихо. Судя по едва заметной смене настроения чиновника, он ожидал совершенно другой реакции. Михайлов и Зимин сидели рядышком, делая вид, что их ситуация не касается. Парни начали переглядываться, в итоге скрестив взгляды понятно на ком. У меня же просто нет слов. Подлянка с поездкой ожидалась, но показалось, что чиновник от неё отказался. Оказывается, нет. Так как я промолчал, селюк принялся объяснять детали.

— Утром товарищи пришлют комфортабельный микроавтобус марки Volkswagen T1, который отвезёт нас до места назначения, — с новой порцией торжественности произнёс Иваныч. — Далее будет встреча с активом партии, интервью их газете, праздничный обед и прогулка по городу. Затем мы организованно возвращаемся.

— Он тесный, тихоходный и предназначен для перевозки всего семи человек, — решаю потроллить начальство.

— Эээ… Кто?

— Volkswagen T1 — это компактная машинка на семь пассажирских мест. Тем более устаревшая по меркам Германии уж точно. Здесь её перестали выпускать тринадцать лет назад. Объём двигателя автомобиля небольшой, да и с комфортом проблемы. В коллективе три участника выше метра восьмидесяти сантиметров, а Рамешкин попросту гигант. Нам будет крайне тяжело передвигаться на этом микроавтобусе. К тому же дорога займёт гораздо больше времени, чем вы предполагаете. Думаю, мы потратим на неё более восьми часов. Вместе со встречей и мероприятиями выйдет все тринадцать, а то и пятнадцать. Представляете, в каком состоянии ВИА вернётся обратно? А у нас ещё две записи, а далее нужно репетировать. Ведь четвёртого — концерт, а несколько композиций требуют детальной проработки. Нельзя оконфузиться перед столь многочисленной публикой. Фактически в пятницу ансамблю предстоит экзамен. Если мы его сдадим, то поездка окажется успешной. В противном случае придётся объясняться перед ведомствами, почему группа провалилась.

— И что вы предлагаете, Оболенский? — со скепсисом поинтересовался Харитонов.

— Отпразднуем в студии, закажем хороший ужин и даже немного выпьем за столь важную дату. Сухой закон нужен, но в меру, — после моего предложения парни дружно закивали и зашептались. — Но с утра мы будем работать вплоть до вечера. Я понимаю, что это красный день календаря, но сотни тысяч советских граждан продолжают выполнять свои обязанности в это время. Например, пилоты, военные или моряки. Мы сейчас в той же ситуации — есть задача, которую надо выполнить. А ваша поездка отнимет почти сутки, ещё и выбьет коллектив из колеи. Люди устали, так лучше полдня перед концертом отдохнуть, пройтись по городу, заглянуть в кафе или магазины. Нам нужна разгрузка, а не дополнительная нагрузка. Ведь уже шестого мая возвращаться домой.

При упоминании магазинов музыканты взбодрились ещё сильнее. Даже глаза Зимина предвкушающе сверкнули.

Иваныч сделал вид, что обдумывает мои слова, и даже посмотрел на невозмутимого капитана. Его ответ для меня очевиден, интересна только его обёртка.

— Вы хотите саботировать встречу с братской немецкой партией? Может, вас кто-то об этом попросил? Не стесняйтесь, рассказывайте.

Какой же он тупой! Это не провокация, а позор, рассчитанный на умственно неполноценных людей.

— В договоре между Фарианом и Госконцертом нет пункта о посещении Эссена, я его внимательно читал. Если немецким товарищам важно встретиться с советским ансамблем, то я поговорю с Фрэнком. Он выделит для этого помещение и даже организует обед. Всё-таки праздник. Терять на дорогу целый день слишком расточительно. Но если визит столь важного начальника, как вы, товарищ Харитонов, важен для генсека КПГ, то езжайте сами. А нам надо работать. Я уже устал упоминать, что именно для этого ВИА «Странные сны» приехал в ФРГ.

— Значит, вы приехали сюда работать, но собрались гулять по городу и закупаться в магазинах? Однако посетить столь важных людей, пригласивших нас в гости, вы отказываетесь?

— Да, я буду соблюдать условия договора. Праздник мы отметим, а немецким товарищам никто не запрещает самим проделать дорогу в пятьсот километров. И впредь попрошу вас не мешать рабочему процессу! Я долго терпел, но всему есть предел! Заявление на ваше самоуправство уже отправлено в посольство. Если саботаж продолжится, то по возвращении товарищ Шауро получит коллективную жалобу на ваши выкрутасы. Хотите ехать в Эссен? Пожалуйста! Только не мешайте! С завтрашнего дня вам закрыто посещение студии и нашего отеля. Если вы попытаетесь нарушить запрет, то я вызову полицию и устрою здесь международный скандал. Гори оно всё огнём, но так и будет! Хотите провести собрание или ещё что? Арендуйте помещение, мы выделим вам несколько минут. Также попрошу не приближаться к выделенному ансамблю микроавтобусу. Он предоставлен нам, как и более достойный отель, чтобы музыканты получили должный уровень комфорта и не думали о бытовых мелочах. Можете идти.

Понимаю, что перегнул палку, но селюк довёл меня до состояния холодной ярости. Вот и получил давно заслуженный отлуп. На него было приятно смотреть. Номенклатурщик напоминал рыбу, выброшенную на берег, глотающую воздух и стремительно меняющую цвет. Харитонов пытался что-то произнести, но не мог. Его ненавистная харя покраснела и стала напоминать свёклу.

Это мой маленький триумф, за который придётся платить. Просто нельзя иначе. Нас ведь и далее продолжат использовать как дойных коров, чего я не позволю. Будет либо, по-моему, либо никак. Большая надежда на Фариана, способного заинтересовать советских руководителей валютой, ради которой те готовы на всё. Не получится — плевать. Я не собираюсь больше унижаться и терпеть происходящее лицедейство. Вон, Михайлов сидит, типа не участвовал в этом спектакле. За оскорбление чиновника меня не посадят, а если прикроют дорогу на сцену, то я пробьюсь с другой стороны. Хотят моей эмиграции? Они её получат.

— Да кто ты такой, чтобы разговаривать со мной таким тоном? Я сейчас…

— Охрана вышвырнет тебя на улицу, — перебиваю вскочившего Харитонова и указываю на Герхарда, стоящего за стеклянной дверью.

А капитан молчит. Сука! Ладно, дело сделано. Поворачиваюсь к ребятам и произношу как ни в чём не бывало:

— Поехали ужинать и спать. Завтра начнём в девять.

* * *

Messe Frankfurt сразил парней наповал. Только оглядев огромный зал, по которому носились десятки людей, готовящих представление, они осознали масштаб события.

— Чего рты разинули? — нарочито грубовато обращаюсь к коллективу. — Нам надо прогнать генеральную репетицию. Заодно проверить звук и работу усилителей. Не надо обращать внимания на суету. Люди делают свою работу, а мы — свою. До концерта всего четыре часа. Поехали!

Не сразу, но коллективу удалось абстрагироваться от происходящего вокруг и сосредоточиться на музыке. Им хорошо. А вот меня беспокоили последствия разговора с селюком. Тот пропал с радаров после унижения. Может, уехал в Эссен? Михайлов тоже повёл себя необычно и практически не стал поднимать тему произошедшего. Этакое затишье перед бурей. Главное, чтобы нас не заставили уйти с концерта. По идее у посла должны быть такие полномочия. Но для этого нужно его присутствие. Ничей другой приказ я не выполню. И к телефону не подойду, пусть звонит сам товарищ Суслов. Именно такие мысли не давали мне расслабиться последние дни. Однако, зайдя на временную сцену и оглядев огромный зал, напряжение начало потихоньку уходить. Но я всё-таки сбился на паре моментов.

А затем были томительные два часа в гримёрной, где я старательно делал невозмутимый вид, поддерживая парней. Они ведь не дураки. И мы несколько раз обсудили сложившуюся ситуацию. Все решили, что играем концерт при любых обстоятельствах, возвращаемся в Союз и ждём реакции властей. Только Кузнец промолчал, но хоть не отказался — уже хлеб. Думаю, его держит исключительно меркантильный интерес. Обещанная премия будет завтра, как и походы по магазинам. Я ведь могу сам сыграть на бас-гитаре, что бывшему другу прекрасно известно. Вот так всё устаканилось.

Выход на сцену стал событием даже для меня. Вернее, именно я и получил кайф, услышав гул тысяч голосов ещё за кулисами. Ребята были напряжены и сосредоточены. Не буду врать, что толпа встретила нас как-то особо радостно и душевно. Скорее предвкушающе, а кто-то скептически. У нас по плану двенадцать собственных композиций и два кавера. Надо же как-то увеличить репертуар. С песнями на русском мы решили повременить, а «Алёшка» и «Луна» — немного иной формат.

Хотя Фрэнк настаивал на включении в список итальянской песни. Зато удивился, когда ВИА неплохо исполнили «House Of The Rising Sun» и «Sound Of Silence» с примесью готик-рока.

https://vkvideo.ru/video-239090660_456241011

https://vkvideo.ru/video-239090660_456240233

Пусть и пришлось немного подстраиваться — ведь в моей внутренней фонотеке эти песни исполняются женским вокалом.

Из новинок я добавил две композиции в стиле dark country. Вернее, gothic country. Здесь практически не нужен аккомпанемент. Я почти обошёлся одной гитарой. Этих песен я знаю много, но решил не перебарщивать. Главное, что необычно с учётом более тяжёлого звучания.

https://vkvideo.ru/video-231179575_456240707?pl=881291902_3

А далее пришлось надёргать песен Eisbrecher — всё-таки мы в Германии. Нехорошо, но меня успокаивает, что я попал в другую реальность или меняю её под себя.

https://dzen.ru/video/watch/66e814b28aa00302f3f79e74?f=video

Что можно сказать о концерте? Он удался. После исполнения второй композиции зал завёлся, после четвёртой бесновался, а затем впал в экстаз. Естественно, речь шла о наиболее активной части публики. Но её энергии хватило нам на славу. Почувствовав отдачу, идущую от слушателей, завелись и парни, отыграв свои партии на пять баллов. Конечно, пришлось сыграть на бис «Maybe I, Maybe You» и «Was ist hier los». Вторую — дважды. Оно и понятно. С таким исполнением и антуражем! Бэк-вокалисток в этот раз покрасили в серебряный цвет. Получилось круто!

А вот далее началась форменная вакханалия. Толпы фанатов, в основном девушек, атаковали нашу гримёрную, требуя доступа к телу артистов. Благо Фариан предвидел такое развитие событий, озаботившись охраной. Или он так защищал нас от селюка? Ха-ха!

Только парням было не до смеха. Они натурально перепугались, но немного отошли на автограф-сессии вперемежку с пресс-конференцией. Ведь журналисты вели себя не менее агрессивно, чем слушатели. Спасибо Михайлову, что не стал вмешиваться в процесс, хотя он внимательно слушал все вопросы и ответы. Думаю, капитан давно понял, что я не собираюсь заниматься глупостями и способен противостоять любым провокациям со стороны западной прессы.

Зато следующий день коллектив ждал даже больше, чем концерта. Ну, половина ребят точно. Мы пошли по магазинам! При этом я предложил Фрэнку интересную схему. Если бы он выдал премии на руки, то могли возникнуть проблемы с советскими органами. А так продюсер лично водил нас по торговым центрам и оплачивал покупки. Подарки ведь нельзя отобрать. Так, я и объяснил парням, обозначив бюджет каждому.

Но как это было тяжело. Мы до сих пор тщательно не рассматривали ассортимент магазинов. Больше всего времени группа провела в отделах электроники. Ведь сумма в две тысячи марок позволяла разгуляться.

— Оболенский, а почему вы не бегаете по этому раздолью, закупая всё подряд? Продюсер точно не будет экономить на будущей звезде, — с усмешкой спросил капитан, сразу раскусивший нашу простенькую схему. — Кстати, вы читали утренние газеты и смотрели новости? Немцы только говорят и пишут о вашем ансамбле. Пусть я чуточку утрирую, и пресса региональная, но это успех, если не триумф. Но чего-то я не вижу счастья на вашем лице.

— У меня всё есть, поэтому не вижу смысла вести себя как деревенщина, — киваю на Кузнеца, зависшего перед стойкой с десятками женских плащей. — Я куплю джинсовую куртку, кроссовки и духи своей ученице Пелагее, а также подарки членам коллектива, оставшимся в СССР. Этого вполне достаточно.

— Странный вы человек, Никита. Практически бессребреник. Только я в курсе, что Фрэнк пообещал вам гораздо большую сумму, чем музыкантам, — капитан впился в меня колючим взглядом. — Положите здесь в банк на депозит? Готовите пути отхода? Разумно. Знаете, я не верил в ваш успех, но признаю, что ошибался. У вас на Западе действительно получится.

Тяжело разочаровываться в людях. Или это профессиональный момент? Типа комитетчик пытается меня спровоцировать. Неужели непонятно, что я на такое не поведусь?

— Фариан закупит для меня аппаратуру, необходимую для нормального выступления на концертах. Она будет отправлена грузовым рейсом, когда решатся таможенные вопросы. К сожалению, советская промышленность неспособна конкурировать с немецкой. И вы это знаете лучше меня, купив приёмник фирмы Grundig, — отвечаю с усмешкой. — Знаете ли, я собираюсь выступать перед советской публикой. И плохо, когда она вынуждена мучиться на концертах из-за дефективного оборудования. Записывать песни для Фрэнка я тоже могу дома. Если не запретят, конечно. У нас ведь самое передовое и справедливое государство. Ему виднее, что петь или играть.

— Не ёрничайте, Оболенский, — спокойно произнёс капитан. — Я не Харитонов, поэтому не потерплю насмешек, тем более над страной. Кстати, вы зря так перегнули палку. Они не простят. Чиновники — это особая каста, поддерживающая друг друга. Такого поведения никто не потерпит. Поэтому готовьтесь к проблемам.

— Плевать. Честь дороже, если вы понимаете, о чём речь, — поворачиваюсь к Михайлову спиной и направляюсь в магазин одежды.