Февраль 1979 года, Москва.

К моему несказанному удивлению, винтик государственной машины закрутился с невиданной для СССР скоростью. Главное, наверху сразу дали отмашку, разрешив гастроли и запись песен в студии Фариана. Для начала одобрили двухнедельный вояж, что уже неплохо. А затем начались специфические события, изрядно меня удивившие. Как всегда, жалует царь, да не жалует псарь.

В отличие от впавших в эйфорию парней, я относился к будущему вояжу осторожно. Всё-таки есть послезнание, рисовавшее странные картины вывертов советской бюрократии. И она меня не разочаровала. Конечно, это ирония.

Для начала меня вызвали к новому парторгу завода — товарищу Николаеву. До сих пор мы пересекались всего два раза. Вернее, лично общались. Обычно Андрей Сергеевич выступает с трибуны перед коллективом, рассказывая о политической обстановке и новых инициативах партии. Повезло, что он не так многословен и более конкретен, чем Говядин. Человек знает меру и не раздражает народ.

Вот и сейчас парторг не стал крутить мне мозги. Я только зашёл в его достаточно аскетичный кабинет и сел на скрипнувший стул, как Николаев взял быка за рога.

— Никита, буду откровенен, — произнёс Андрей Сергеевич, открыв пухлый блокнот, лежащий на столе. — В связи с молодым возрастом ты можешь не понимать многих вещей. Вашему ВИА одобрили выезд и выступление в капиталистической стране. Это не просто поездка за границу, а политика. Если вояж провалится или обернётся каким-то скандалом, то полетят многие головы. Поэтому организации, отвечающие за посещение советскими гражданами заграницы, накладывают на поездки определённые ограничения.

Молча жду продолжения, разглядывая неплохие часы на руке хозяина кабинета. Вроде «Амфибия» из знаменитой серии «Командирские». Он в прошлом моряк? Вроде на запястье нет татуировки якоря или восходящего солнца на кисти. Мне о таких подробностях не говорили.

— Есть так называемые выездные и невыездные граждане. Понятие придумано не мной, но необходимо донести его до вашего коллектива. Насколько я понял, ты подал заявку на девять человек, включая администратора, — Николаев сделал вид, что уточнил информацию в блокноте, и перевёл взгляд на меня. — Сразу скажу честно. Гудкина, Дворника и Левищеву из списка лучше исключить. Кандидатура Волкова под вопросом. У остальных участников вашего коллектива вполне реальные шансы получить разрешение. Это неофициальная информация, пришедшая по моей линии. Просто предупреждаю, чтобы далее у вас не возникло конфликтных ситуаций из-за несбывшихся надежд. Столь привлекательная поездка может вызвать нездоровое возбуждение. И в случае разочарования от отказа возможна нервная реакция. Впрочем, не мне тебя учить, как руководить ансамблем. Пока ты всех просто удивляешь.

Интересное заявление. Оказывается, некоторые товарищи внимательно наблюдают за моей деятельностью. Насчёт заведомого отказа для наших евреев давайте называть вещи своими именами, ничего страшного не произошло. Ираида немного подулась, но быстро успокоилась и морально готова к отказу. Борис и Михаил проявляют завидное хладнокровие или делают вид. Мы всё спокойно обсудили внутри коллектива. Я сразу сказал честно, что подал заявку на всех, включая техника, а далее как получится.

Устраивать демарш имеет смысл только при отказе в поездке музыкантам. Пусть это цинично, но сейчас надо забыть о всяких нежностях. В конце концов, Левищева не знает английского и практически не нужна. Да и Гудкина вполне заменят немецкие администраторы. Не думаю, что Фариан пустит на самотёк наше размещение или какие-то бытовые мелочи. Обидна сама ситуация. Есть чуйка, что нам попытаются пропихнуть кого-то своего. Наличие куратора от КГБ при таких раскладах вполне разумно. Но ведь можно расширить штат или придумать ещё что-то. Будущие события доказали мою правоту.

* * *

— Зачем он нам?

Думал, меня сложно удивить, но товарищ Курдюков смог.

— Что значит зачем? И почему вы позволяете себе разговаривать со мной подобным тоном, Оболенский? Это общепринятая практика. У любой группы, отбывающей за рубеж, должен быть руководитель, дабы контролировать поведение советских граждан. Мы не имеем права запятнать себя перед иностранцами.

Чиновник вдруг повысил тон и окрысился, отчего его некрасивое лицо с жидкой прядкой волос на лбу стало ещё неприятнее. Несмотря на добротный костюм, золотые часы и богато обставленный кабинет, Владимир Иванович производил неприятное впечатление. Есть такой типаж, лебезящий перед начальством и самоутверждающийся за счёт подчинённых или зависимых людей. Похоже, мне попался подобный экземпляр. Я ведь немного подготовился перед визитом и собрал доступную информацию. Мягко говоря, она меня насторожила.

Тут ещё позвонил Фрэнк, сообщивший удивительную новость. Оказывается, советская сторона настойчиво уговаривала его заменить нас на «Песняров». Мол, это уникальный коллектив, использующий смелые обработки белорусского фольклора. А народные песни и стихи в их интерпретации звучат свежо и современно. Плюс, это настоящие профессионалы, пользующиеся уважением руководства страны и любимые советским слушателем. Именно поэтому они должны понравиться западной публике.

Услышав этот бред, произнесённый растерянным немцем, я ржал как конь. Думал, у меня случится истерика. Благо я вовремя вспомнил, что разговор прослушивается, и в кабинете присутствует главбух, смотревшая на происходящее испуганным взглядом. Пришлось брать себя в руки и дипломатично объяснить продюсеру логику отечественных чиновников. Если западный продюсер заинтересовался советским ансамблем, то им лучше подойдёт самый популярный коллектив страны, а не какие-то безымянные парни из заводского ВИА.

И вот теперь новый подарок. По приезде в Госконцерт меня сначала основательно промариновали в юридическом отделе. Оказывается, здесь есть и такой. По идее, надо было просто заполнить несколько бумажек, и требовались мои паспортные данные. Но местные специалисты так увлеклись чаепитием, что позабыли обо мне. Бывает.

Затем я переместился в приёмную товарища Курдюкова, где просидел добрых минут пятьдесят. Секретарь — молодящаяся дама с высокой причёской — сообщила, что начальство занято. Пролистав свежий номер «Литературной газеты», я встал и направился к выходу.

— Товарищ, вы куда? — воскликнула дама неожиданно звонким голосом.

— Скоро двенадцать, у меня обед по расписанию. А потом надо успеть на электричку, — обернувшись, изображаю удивление.

— Но вам назначено на сегодня. Владимир Иванович…

— Может найти меня в вашей столовой, — прерываю секретаря, выпучившую глаза и глотающую воздух, будто рыба, выброшенная на воздух.

А столовка здесь действительно, что надо! На раздаче я взял борщ, макароны с рыбной котлетой, салат из свёклы и два компота из сухофруктов. Мало того что вкусно, так ещё и дёшево!

Только я приступил к борщу, как прибежала давешняя дама, чья монументальная грудь завораживающе колыхалась под блузкой при каждом шаге. Это не моё мнение, а зависшего от такой картины плюгавенького мужичка, сидящего за соседним столом. Мне нравятся телеса помоложе и не столь объёмные. Кстати, надо решать женский вопрос. Естество требует выплеска загустевших гормонов. Вроде есть пара вариантов, но я пока в сомнениях.

— Что вы себе позволяете? — тихо прошипела дама, остановившись возле моего стола. — Владимир Иванович ждёт вас немедленно!

— Ничего страшного. Он человек занятой и найдёт себе дело. Я же подойду через двадцать минут, — спокойно произношу в ответ и возвращаюсь к борщу.

Немного постояв, явно успокаивая дыхание, женщина развернулась и ушла. Краем глаза подмечаю, что афедрон секретаря поразил мужика даже сильнее монументальной груди. Впрочем, о вкусах не спорят.

Понятно, что наша встреча с Курдюковым сразу приобрела нервный характер. Ещё бы! Такая эмоциональная прелюдия!

Касательно моего вопроса, то всё элементарно. Нам решили навязать не только руководителя группы, но ещё переводчика и администратора с техником. То есть сразу четверо блатных, удостоившихся возможности скататься на Запад за счёт приглашающей стороны. Хорошо, что музыкантов не предложили заменить на более достойных. Хотя…

Я ещё в Химках перекинулся с Фарианом парой слов, сообщив, что с нами поедет безопасник. Но всех остальных участников вояжа он будет утверждать со мной. По идее, Олег нам тоже не нужен. Я просто хотел отблагодарить хорошего человека, много сделавшего для ВИА и нашего продвижения через магнитофонные записи. Но если его заблокируют, то левый человек вместо Волкова точно не поедет. Костьми лягу, но не допущу подобного. И руководитель группы нам тоже без надобности.

— Назначьте руководителем группы товарища из КГБ. Насколько я понимаю, это будет капитан Михайлов, — продолжаю изображать вселенскую простоту и глумиться над чиновником. — Переводчик нам не нужен. Я прекрасно владею английским и немецким. Двое из музыкантов ВИА неплохо говорят по-английски. Думаю, принимающая сторона тоже предоставит нам переводчика. Техник ансамблю нужен только свой, именно он разбирается в наших инструментах и подходящем к ним оборудовании, что очень важно. А если вас не устраивает администратор Гудкин, то мы просто убираем эту должность из списка.

— Вы слишком много на себя берёте, Оболенский, — Курдюков оскалился и откинулся на спинку кресла. — Наверное, интерес со стороны западного продюсера ударил вам в голову? Только далее ВИА «Странные сны» вернутся и будут играть в СССР. Неужели вы думаете, что это будет просто?

— То есть вы угрожаете искусственными препонами нашему ансамблю, потому что я отказался брать блатных в поездку? — не перестаю удивляться наглости и простоте чиновника.

— Это общепринятая практика, — ответил Курдюков, полностью уверенный в своих силах. — Группе положен руководитель и администратор. Насчёт техника вы правы, его можно исключить. Думаю, немецкая сторона способна предоставить вам настоящего профессионала. Да и оборудование у них явно лучшего качества.

Видать, дяденька считает меня просто упёртым щенком, который защищает коллектив и не понимает общепринятой политики. Хорошо, сейчас он удивится.

— В состав группы войдут только наши люди. Техник нам необходим. Если вы хотите назначить руководителя или администратора, то они должны лететь и проживать в ФРГ за свой счёт. Насколько я помню, Фрэнк Фариан готов принять только ансамбль и представителя КГБ в качестве нашей охраны. Дальнейшие переговоры я считаю бесполезными. Прощайте.

Покидаю кабинет под очередные выпученные глаза. Пусть понервничает падла! Он не понимает, что есть принципиальные вопросы, где я упрусь рогом и буду стоять на своём. Или лучше записаться на приём к товарищу Шауро? Тоже вариант.

* * *

В результате меня ещё два раза вызывали в Госконцерт. Под это дело создали целую комиссию, пытаясь надавить на несознательного молодого человека. В ход пошли лесть и угрозы, также меня обрабатывали по комсомольской линии. Наверное, людям нечем заняться. У нас репетиции в самом разгаре, и предстоит четыре концерта, включая один московский. А высокопоставленные дяди и тёти отвлекают лидера коллектива от рабочего процесса. Настойчивость товарищей понятна. Они уже разделили четыре сладких места между своими, и вдруг такой поворот. По моей подсказке Фариан жёстко обозначил границы, указав число гостей, прибывающих за его счёт, и отказался идти на уступки.

Вот чиновники от культуры, привыкшие к халяве, и забегали, как тараканы в мусорке. Тут ещё я показал себя независимой фигурой. Ведь концерт важен в первую очередь для престижа государства, к тому же он одобрен на высшем уровне. Значит, можно посылать товарищей лесом, только вежливо. Но просто так сдаваться они не хотели. В итоге «госконцертовцы» нагадили, обрезав состав до меня, пятерых музыкантов и переводчика. Насчёт последнего чиновники встали стеной, заодно первыми вышли на идеологический отдел. Мол, молодым людям необходим опытный сопровождающий, владеющий не только иностранными языками, но и разбирающийся в нюансах шоу-бизнеса. Плюс, надсмотрщик и осведомитель со стороны культуры попросту необходим. Только манипуляторы обломались, и Шауро прислал своего проверенного человека.

Я с радостью согласился на такой манёвр. Спорить с Василием Филимоновичем — это одна из форм самоубийства. Он мне ещё нужен. Насчёт Госконцерта поглядим. Есть у меня мысли насчёт сотрудничества с Фрэнком. Можно объехать эту паразитарную организацию, начавшую вызывать исключительно отвращение.

Вроде всё согласовано, и нам даже пообещали оперативно сделать заграничные паспорта, как появилась новая напасть. Называется она: Комиссия по выездам за границу при ЦК КПСС. И это вам не хухры-мухры. Вернее, я так сначала думал. Всё-таки в состав органа входят представители ЦК — в первую очередь международного отдела и идеологии, а также комитетчик. Говорят, что в республиках процесс более простой, но у нас-то столичные реалии. Добавьте ко всему прочему ажиотаж, сложившийся вокруг нашей поездки. Большая часть населения страны о ней не знает, зато есть несколько десятков заинтересованных лиц. Ещё нельзя недооценивать межведомственные интриги. Ведь кому-то пришло в голову заменить «Сны» на «Песняров».

Поэтому на комиссию, заседавшую в здании на Старой площади, дом восемь, корпус четыре, я приехал, немного мандражируя. Это со всякой шушерой от культуры можно гнуть свою линию и заниматься откровенным шантажом, здесь всё сложнее.

После прохождения строгого вахтёра я направился в нужный кабинет, где заполнил необходимые формуляры и предоставил характеристику с места работы. Неожиданно приветливая женщина лет тридцати помогла мне с парой непонятных моментов. После чего меня попросили подождать. Насколько я понимаю, кандидат ещё проходит проверку областным КГБ, но в этом нюансы его не посвящают.

Ждать оказалось недолго, минут пятнадцать. Само заседание проходило в обычном кабинете, где за большим столом сидела четвёрка экзаменаторов, мне предложили неудобный стул напротив.

Зайдя, я быстро оглядел помещение и комиссию. Обстановка прямо-таки кричит о работе. Сразу бросаются в глаза шкафы с книгами коммунистических идеологов, большая карта мира и портрет Брежнева. Касательно состава участников на меня внимательно смотрели два мужчины средних лет, дама постарше и совсем пожилой товарищ с кустистыми бровями. Все такие представительные и строгие.

Начала расспросы женщина, пробежавшись по анкете. Сначала всё шло гладко, а потом она вдруг нахмурилась.

— Никита Ярославович, вы указали, что владеете английским, немецким и французским языками? — её брови забавно поползли вверх.

— Не просто владею, я пишу на них стихи, — не удерживаюсь от небольшой провокации.

В кабинете повисла тишина. Меня внимательно разглядывало четыре пары глаз, и в них не чувствовалось особенной доброты.

— Судя по анкете, вы окончили обычную подмосковную школу. Далее техникум, армия и завод. Откуда столь необычные познания в лингвистике? — слово взял наиболее лощёный дядечка, явно представитель международного отдела. — Для подобных познаний необходимо специальное обучение в профильном ВУЗе. Но у вас его нет.

— Домашнее обучение, с самостоятельными занятиями, чтением иностранной литературы в подлиннике и прослушиванием музыки. Общения только не хватало, отчего мой вариант языка излишне академичен или архаичен. Но я сейчас работаю и над современным произношением. Плохо, что не хватает материалов, однако вроде получается выкручиваться. По крайней мере, с продюсером Фарианом мы спокойно общались как на немецком, так и на английском языке. Ещё ему понравилась моя песня на французском, хотя для её прослушивания он привлёк помощника.

Снова тишина и подозрительные взгляды. Дед так вообще смотрел на меня волком. Он начал что-то понимать.

— Как понять «домашнее обучение»? — наконец, произнесла дама.

— Дедушка — князь Трубецкой, бабушка — княгиня Оболенская, да и вторая бабушка из купцов Яковлевых получила замечательное образование. Мама с папой языками и литературой особо не интересовались, они геологи. Вот старики и вложили в меня все доступные знания.

Очередное молчание, на этот раз гнетущее.

— Вот оно, значит, как. Контра недобитая и их внучок! — воскликнул дедок прокуренным голосом, обнажив жёлтые зубы вперемежку с железными. — А теперь он за границу собрался. Да я…

— Проглотит свои зубы прямо сейчас, если ещё раз оскорбит моего деда-фронтовика, кавалера орденов Славы, и бабушку, также имеющую награды. И гори оно всё огнём!

Впиваюсь в поперхнувшегося деда злобным взглядом и приготавливаюсь впечатать ублюдку ногой в рыло. Тот понял, что это не шутки, побледнел и даже подался назад. А нечего языком трепать! Есть такая штука, как честь, которая точно неизвестна большевицкой сволочи, которую явно представляет здесь старый недоумок. Я дворянин — что осознал после попадания, мне это нравится, и статусу надо соответствовать. А эта курва, судя по всему, служила в НКВД или какой-то большевик, переживший сталинские чистки. Не похож он на бывшего офицера или солдата, какой-то слишком сытый, несмотря на общую потёртость. Наверняка в тылу пересидел, где вкусно жрал и сладко спал.

Ситуацию разрядил комитетчик, так как двое остальных членов комиссии впали в прострацию. Наверное, это первый случай, когда претендент на поездку не лебезит и ведёт себя подобным образом.

— Товарищи, мы углубились в какие-то дебри, далёкие от предмета нашего обсуждения, — спокойно произнёс дяденька, но посмотрел на меня весьма хмуро, предупреждающе. — Никита Оболенский — сирота, его родители погибли в экспедиции. Он никогда не был замечен в непристойных действиях, а в армии проявил героизм, задержав нарушителя границы, за что получил награду. Также Никита считался отличником боевой и политической подготовки и создал в округе ансамбль песни и пляски. Надо признать, что наш соискатель всегда имел склонность к музыке и поэзии. А ещё…

— А ещё он поёт на иностранных языках и угрожает расправой уважаемым людям, — проскрипел дед, одарив меня взглядом, полным ненависти. — Я этого так не оставлю и скручу наглеца в бараний рог! Будет мне здесь кто-то угрожать. Посему считаю работу комиссии законченной, и Оболенскому в выезде отказано.

Хрустя суставами, старый пердун встал со стула и прошаркал к выходу. Вот и съездил за границу, осуществив мечту! Кто меня за язык тянул? Однако нельзя позволять всякому быдлу вытирать о тебя ноги. И вообще, мы ещё повоюем.