Июнь 1888 года. Воздух Лондона был густым, как неразбавленная охра. В лавку вошел старый реставратор из Национальной галереи. Его руки дрожали, а под ногтями навсегда въелась краска. Он принес палитру – массивный кусок орехового дерева, отполированный годами работы.

– Я не могу писать, Томас. Стоит мне взять её в руки, как мир вокруг тускнеет. Цвета на холсте кажутся мне серыми, а головы моделей превращаются в черепа. Я боюсь, что мой разум исчерпал свой свет. Но вчера я заметил, что палитра стала тяжелее, чем само дерево. Томас положил палитру на весы. Дерево, которое должно было весить не более фунта, потянуло на два. Старик не стал соскабливать краску. Он достал сильный магнит и провел им над поверхностью. Магнит не шелохнулся, но когда Томас направил на дерево луч рентгеновской трубки (одно из тех новшеств, что он держал в подвале), на экране проступил скелет.

– Ваша палитра – это склеп, сэр, – проговорил Томас, вглядываясь в тени. – Под слоем лака скрыта полость, заполненная солями таллия и ртутной амальгамой. Он указал на крошечное отверстие у самого края, где обычно располагается большой палец художника.

– Таллий – это яд тишины. Он не убивает сразу, он лишает глаз способности различать цвета, превращая мир в монохромный кошмар. С каждым мазком, с каждым прикосновением потной ладони к дереву, вы впитывали серый цвет своей будущей могилы. Реставратор осел на стул, его лицо стало цветом негрунтованного холста.

– Мой ученик… Он так хотел закончить мою работу над «Страшным судом».

– Он хотел не закончить её, а стать вашим наследником до срока, – Томас вернул ему палитру, предварительно залив отверстие чистым воском. – Творчество требует жертв, но не тех, что приносятся в аптекарской лавке. Сожгите это дерево. Настоящий талант найдет опору и на простом куске фанеры.

Вещь: Инструмент – это продолжение воли. В мире Томаса даже палитра художника может начать диктовать свои мрачные сюжеты, если за ней стоит зависть.