Юго-Восточнее Белграда.

22 октября 1726 года.

Гвидо фон Штаренберг с ледяным спокойствием смотрел перед собой, не позволяя ни единому мускулу дрогнуть на старческом лице. Но под тяжелым, расшитым золотом мундиром бушевал настоящий эмоциональный ураган. Грудь стягивало от удушливой ревности. Он почти физически ощущал, как за его спиной штабные офицеры неизменно сравнивают своего командующего с блистательным Евгением Савойским.

Стоило Штаренбергу лишь на пару шагов отдалиться, чтобы якобы не слышать их бесед, как вослед летели ядовитые шепотки: старый герой войны «За испанское наследство» одряхлел, безвозвратно потерял былую железную хватку и размяк характером. Завистники шептались, что он отправился на фронт словно на увеселительную конную прогулку, где единственным циничным развлечением станет ленивая стрельба по живым людям.

Хотя, нет. Увеселений было предостаточно, чтобы даже порой и забывать, зачем тут собраны тридцать четыре тысячи солдат и офицеров Священной Римской империи. И музыканты, в основном флейтисты, и танцовщицы демонстрирующие пластику тела на турецкий манер, и некоторые светские люди, чтобы было с кем приемы устраивать, чтецы книг. Чего стоит только наличие трех поваров и дюжины поварской прислуги, чтобы обслуживать только фельдмаршала и частично квартирмейстерство, штаб.

Но вот теперь, когда уже оттягивать столкновение было ну никак нельзя, даже неприлично, ничего не отвлекало, ничего не радовало. Напротив, было напряжение, которое просто не хотел показывать командующий.

Впрочем, в чем-то Штаренберга можно было понять. Под высокими сводами венского дворца императора Карла все только и твердили о том, что Османская империя получила от России настолько болезненный удар по носу, что собрать сколько-нибудь внушительное войско турки сейчас просто не в состоянии.

К тому же воздух Балкан уже пах гарью: всем было прекрасно известно, что на османских территориях, в первую очередь среди сербов, запылала жестокая подпольная резня. И пусть самого термина «партизанская война» при чопорном венском дворе еще не употребляли, масштабы кровопролития от этого не менялись.

Однако аналитики австрийского квартирмейстерства отнюдь не были кабинетными простофилями. Склонившись над картами, они с растущей тревогой учитывали пугающий фактор: на заснеженных горных перевалах северо-востока Балканского полуострова каким-то непостижимым для военачальников Священной Римской империи чудом закрепился крупный русский отряд.

Чтобы сдерживать эту нависшую угрозу, не давая русским обрушиться вниз и откровенно по-хозяйски распоряжаться в окрестностях Константинополя, туркам приходилось держать несопоставимые, двойные силы. Две с половиной тысячи русских штыков были вооружены до зубов неким новейшим оружием, образцы которого уже вызвали алчный интерес у многих чиновников австрийского военного ведомства. Для гарантированной ликвидации такого железного кулака туркам потребовалось бы не менее десяти тысяч солдат. Но где их взять так быстро, не оголяя при этом другие, не менее уязвимые участки этой войны?

— Помните, мой друг Гвидо, что полное уничтожение Османской империи нам сейчас совершенно невыгодно, мы ни в коем случае не должны привести сюда русских, — голос императора Священной Римской империи Карла падал тяжелыми камнями в тишине кабинета. — И что-то мне подсказывает: не успеем мы моргнуть глазом, как русский десант будет уже где-нибудь в Белграде. Этот русский отряд, те, что стоял на болгарских землях, только и ждет момента, чтобы, соединившись с сербскими партизанами, забрать те сербские земли, которые по праву принадлежат нашей Державе.

Нынешний монарх любил говорить много и обо всем, искусно избегая опасной конкретики, но суть его приказа сводилась к унизительной для полководца истине. Воевать надлежало вполсилы, а после первого же сражения, пока не осела пороховая гарь, Штаренбергу предстояло вступить в абсолютно тайные сепаратные переговоры с Османской империей. Никто не должен был об этом узнать.

— Россия понадобится нам для грядущих войн в Европе, — остановил полководца император перед самым отбытием фон Штаренберга на театр военных действий. — Но когда русские войска пересекут Дунай и ворвутся на Балканский полуостров, считайте, мой друг, что они вторглись на наши земли. А мы, по причине большой европейской политики, не можем им ничем ответить.

Эта лицемерная, двойная задача сжигала фельдмаршала изнутри. С одной стороны, он отчаянно пытался сохранить свое доброе имя, которое уже беззастенчиво полоскали многие офицеры. С другой — он был обязан умудриться ювелирно выполнить наказ монарха, который был глубоко тайным и категорически не предполагал огласки. Именно этот капкан из государственных интриг нервировал старого военачальника больше всего на свете.

— Господин командующий, всё готово для начала сражения, — голос адъютанта резко вырвал фельдмаршала из тяжелых раздумий.

Штаренберг оторвал колючий взгляд от лиц своих штабных офицеров, в которых он до боли в глазах выискивал малейшие проявления неуважения или насмешки. Не проронив ни слова, старый полководец медленно поднял тяжелую подзорную трубу и в очередной раз впился взглядом в диспозицию османских войск. Вражеские порядки темнели вдали угрожающей, плотной массой.

— Дьявол побери этих французов! Предатели… — сквозь зубы зло выругался фельдмаршал, опуская трубу.

Это была неконтролируемая вспышка — исключительная эмоция, которую он уже не мог удержать в груди. Подспудно, словно неуверенный в себе юнец, фон Штаренберг отчаянно желал одного: чтобы перед началом этой грандиозной бойни — сражения, в котором он не имел права проиграть, но и не должен был безоговорочно победить, — старая добрая ненависть к французам сплотила его неоднородную свиту. Сцементировала тех офицеров, что стояли сейчас за его спиной и от чьей слепой покорности зависел исход задуманной монархом интриги.

Его слова были встречены одобрительным гулом и приняты с мрачной благосклонностью. Большинство присутствующих командиров давно разменяли шестой десяток. Это Евгений Савойский любил собирать вокруг себя прогрессивную молодежь и военачальников новой формации.

Гвидо фон Штаренберг предпочитал держать при себе проверенных, седых генералов и полковников, с которыми еще двадцать два года назад проливал кровь в войне за испанское наследство. Тех, кто до мозга костей пропитался лютой ненавистью к галльской короне. Биться с французами было каторжно тяжело уже тогда, а сейчас, в преддверии грядущей Великой войны, в Европе и вовсе считалось, что армия Франции непобедима.

Воздух над полем звенел от напряжения. Австрийский фельдмаршал уже поднял руку, намереваясь привычным, манерным жестом взмахнуть платком — отдать приказ к выдвижению пехотных линий на турецкие позиции. Но вдруг произошло немыслимое. Опережая европейцев, первыми с грохотом открыли огонь турки.

Холодная игла тревоги больно кольнула старого военачальника. «А ведь была у меня мысль опираться на город, а не выводить армию на убой в чистое поле…» — тоскливо мелькнула запоздалая мысль и тут же погасла, утонув в нарастающем гуле боя.

Смертоносная шахматная партия разворачивалась в двухдневном переходе к югу от Белграда. Для австрийского императора было вопросом принципа, чтобы главный оплот на сербской земле, с большой кровью отошедший Габсбургам в 1717 году, остался совершенно нетронутым. Белграду отводилась исключительно прагматичная роль логистического центра, и подставлять его под пушки Карл запретил категорически.

А еще интрига… переговоры с турками не могли проходить в относительно многолюдном Белграде. Они быстро станут достоянием европейской общественности. А тут, чуть вдали от крупных населенных пунктов, серьезные переговоры можно замаскировать под военную рутину.

Густой пороховой дым заволок равнину. Турецкая артиллерия била бестолково, не добиваясь серьезных успехов. Однако одну, критически важную задачу этот шквал выполнил: под огнем австрийцы физически не смогли выкатить свои тяжелые батареи на передовые позиции своего левого фланга. Турки словно бы разгадали план австрийцев. Нет… но смогли они и французы проанализировать перестроения имперцев, которые те совершали ну очень уж открыто.

Теперь австрийцы оказались без выдвинутой вперед артиллерии. Они не могли начать прорезать кровавые просеки в выстроившихся — на удивление по-европейски ровно — турецких линиях.

— Первым двум линиям — выйти! — рявкнул фельдмаршал, перекрывая канонаду. — Не получилось зайти с левого фланга, обрушим на них всю мощь по центру. И они ждут этого, сами изготовились.

По донесениям разведки, турки имели лишь незначительный численный перевес. В самоуверенном штабе войск Священной Римской империи это считали скорее плюсом. Австрийцы были фанатично убеждены, что железная выучка их полков и мощь мушкетов на порядок превосходят османские, даже если они частично и французские.

К тому же командование тешило себя мыслью, что противнику ни за что не удастся собрать здесь крепкий офицерский костяк. Ведь большинство опытных турецких командиров — как бы горько ни было австрийцам признавать этот факт — уже были безжалостно перемолоты русскими штыками или застряли далеко на Дунае.

Под гипнотический бой сотен барабанов австрийская пехота двинулась на врага. Бравым, мерным шагом, плечом к плечу, плотные линии неумолимо сближались с турками. Они шли сквозь дым, чтобы выйти на дистанцию смертельного залпа и обрушить на неприятеля уничтожающий шквал свинца.

Да, не все батальоны были вымуштрованы безупречно, но ветераны элитных полков могли давать до четырех выстрелов в минуту — убийственная скорострельность, которой безмерно гордились седые полковники, ведущие сейчас своих солдат прямо в пасть смерти.

Свинцовая тяжесть повисла над полем. Дистанция сократилась ровно до трехсот шагов. Австрийские пехотные линии, сверкая лесом примкнутых штыков, остановились как вкопанные. Логично было ожидать, что именно в эту секунду турки откроют ураганный огонь из своих тяжелых орудий. Но над полем висела жуткая, неестественная тишина.

Всё указывало на то, что турецкие военачальники намеренно просаживают центр своей позиции, заманивая противника в глубину. А их многочисленная конница, застывшая в отдалении, стояла именно по центру, словно сжатая пружина в резерве.

Гвидо фон Штаренберг криво усмехнулся: он считал, что его полководческий опыт с легкостью разгадал примитивную тактику турок. И он собрался пройти по краю, показать врагу, что идет в западню, но после быстро переиграть ударом справа.

Старый военачальник любил на досуге изучать истории войн прошлого. Чтобы ему почитали перед сном или сразу после обеда. Что-то очень похожее провернул когда-то карфагенский гений Ганнибал при Каннах. Но на этот классический маневр, условно называемый «каннским мешком», австрийский фельдмаршал заранее заготовил надежное противоядие.

Причем это противоядие идеально ложилось в ту секретную канву, которую предписывал ему действовать монарх. Поскольку сокрушительного разгрома неприятеля совершать было категорически нельзя, Штаренбергу попросту не требовалось гнать свои линии далеко вперед по центру. Он не собирался входить в этот смертоносный колодец, не давая туркам ни единого шанса совершить фланговые обхваты и взять в клещи основную часть австрийских войск.

Буквально пять томительных минут австрийские полки простояли без движения, ожидая развязки. И ровно в то мгновение, когда офицеры взмахнули шпагами, отдавая приказ барабанщикам вновь бить «атаку»…

Турецкие позиции внезапно полыхнули огнем и густо заволоклись сизым пороховым дымом. Лишь спустя пару ударов сердца до слуха австрийцев докатились тяжелые раскаты слитного ружейного залпа.

— Что вообще происходит? Они глупы настолько, что открыли огонь с трехсот шагов⁈ — нервно усмехнулся фельдмаршал, оборачиваясь к своей свите.

Но в этой усмешке скользил холодный, липкий испуг. Конечно, турецкая военная мысль традиционно запаздывала и катастрофически отставала от европейской школы. Однако в последнее время, особенно в преддверии неминуемой войны с Россией, французское военное командование оказало серьезную помощь своим османским союзникам.

В Европе уже отмечали: пусть турки пока и не встали вровень с передовыми армиями по идеальной выучке пехотных линий, но эти соединения у них, по крайней мере, уже существуют. И вооружены они новейшими французскими карабинами. Эти ружья было куда легче заряжать, и весили они несравнимо меньше, чем массивные, архаичные турецкие карамультуки, еще недавно составлявшие основу огневой мощи султанской армии.

Сквозь стекла зрительной трубы Штаренберг с ледяным удивлением отметил еще одну деталь: среди вражеских шеренг мелькали фигуры офицеров, которые, хоть и носили турецкие мундиры, держались и отдавали команды на поле боя слишком уж по-европейски.

Фельдмаршал не сразу перевел тяжелый взгляд обратно на свою пехоту, которая продолжала выдвигаться к туркам. Расстояние составляло триста шагов — чуть меньше там, где передовые полки успели преодолеть еще полсотни метров.

И тут Штаренберг с ужасом увидел, как в монолитном, безупречном австрийском строю прямо на глазах начинают зиять кровавые бреши. Турки, находясь на дистанции, немыслимой для эффективного огня, еще до того, как австрийцы подошли на расстояние своего залпа, безжалостно выбивали десятки и сотни солдат.

— Ну что вы молчите⁈ Я спрашиваю вас, что происходит⁈ — срываясь на крик, рычал Штаренберг. — Вы стали бесполезными, если не в состоянии ответить мне на простой вопрос!

Его офицеры хранили гробовое молчание, внутренне кипя от возмущения, что их обвиняют в профнепригодности. Какой же это «простой вопрос», если они сами, парализованные шоком, не могли до конца осознать происходящее? Как, каким образом турецкие ружья способны с такой поразительной, демонической точностью поражать австрийских солдат на таком огромном расстоянии, где в Европе не смели и помыслить не то что о прицельной, но даже о залповой стрельбе⁈

Приказа отступать не было. Обреченная австрийская пехотная линия, смыкая ряды над телами убитых товарищей, упрямо продолжала идти вперед, прямо в пороховой ад. Они катастрофически теряли солдат, но самое страшное — невидимые турецкие стрелки хладнокровно, словно в тире, выцеливали в первую очередь именно австрийских офицеров, обезглавливая полки прямо на марше.

— Это русские штуцера… — побелев, произнес молодой ротмистр, командир посыльных при командующем.

Он уж точно не имел никакого права подавать голос и говорить что-либо вперед убеленных сединами генералов.

— Русские нас предали, я же об этом предупреждал! — тут же, цепляясь за эту мысль как за соломинку, взвился один из старших офицеров.

— Вы сами мне докладывали о том, что у русских не все гладко получалось в Крыму, и что те сражения были весьма переменчивы. Немало побед в них одерживали турки, так что они вполне могли захватить на поле боя много русского оружия! — голос Штаренберга лязгнул металлом. — Ну не могли же русские так открыто отдавать оружие своим же врагам?

Старый фельдмаршал уже не обращал внимания на то, как к его словам отнесутся штабные. Он говорил предельно жестко и решительно — именно с таким ледяным выражением лица и при подобном настроении обычно отдаются короткие приказы об аресте или немедленной казни.

Офицеры подавленно молчали. Все они в эту секунду с ужасом осознавали свою фатальную ошибку: их хваленая военная аналитика по отношению к Османской империи потерпела абсолютный, сокрушительный крах. А ведь еще недавно за эти самоуверенные, заумные доклады в главном квартирмейстерстве Священной Римской империи выдавали немалые премии, а кто-то даже получил за это целое поместье.

Но в этих малодушных душевных терзаниях и попытках замолчать одну ошибку, они прямо сейчас совершали другую, куда более страшную. Пока при командующем шли пустые препирательства, две австрийские линии продолжали свое обреченное движение. Более того, вторая волна атаки, повинуясь ритму барабанов, тоже начала выдвигаться согласно первоначальному плану — ибо спасительных приказов остановиться так и не поступило.

Дальнобойные пули — тяжелые, конусные, с расширяющейся свинцовой юбкой — настолько быстро и беспощадно выкашивали австрийские шеренги, что происходящее напоминало хладнокровный расстрел. Словно пехоту вывели против невидимой стрелковой линии, лишив всякой возможности ответить на залпы противника.

Очередные сто пятьдесят шагов дались австрийцам такой большой кровью, что когда уцелевшие офицеры на передовой приняли отчаянное решение встать в линию для ответного залпа — причем на сорок-пятьдесят шагов дальше, чем это предписывал устав, — сделать это оказалось почти невозможно. Крайне трудно было собрать оглохших от ужаса солдат и выстроить их в плотную линию.

И всё это построение происходило в условиях, когда турки ни на секунду не прекращали бить врага теми самыми пулями, которые передавались османскому командованию через сербских партизан. А в это время гениальный перебежчик, бывший француз Клод Александр граф де Бонневаль, уже изготовил к бою свой особый полк бомбардиров.

Мортир, которые должны были бить навесом прямо через головы своих же турецких союзников, у османов было немного, и все они оказались сконцентрированы непосредственно по центру. Вопреки ожиданиям Штаренберга, турки не предполагали никакого «каннского обхвата» пехотой, хотя изначально и рассматривали такую возможность.

Ставка турецкого командования была сделана на совершенно другой маневр. Прямо сейчас пять тысяч тяжелой османской конницы начали стремительное выдвижение в глубокий обход всех австрийских позиций, лавиной устремляясь к Белграду. Турки и консультирующие их французы теперь учились воевать именно у русских.

Они накрепко запомнили, что недавнее кровопролитное сражение на Перекопе было выиграно русскими полками даже не столько из-за серьезнейшего превосходства в вооружении и тактике. Главным фактором стало то, что русские почти полностью перерезали логистику, из-за чего стало крайне сложно доставлять подкрепления и порох к воюющей армии.

Теперь турки собирались точно так же отрезать австрийскую армию от баз снабжения. А саму пехоту — просто методично перемалывать вот в таких страшных столкновениях, которые османы даже не считали за генеральное сражение. Зачем идти в штыковую и приближаться к противнику, если его можно безнаказанно поражать с дальнего расстояния? Уничтожать тем самым смертоносным оружием, которое им удалось за ошеломительно огромные деньги тайно купить через посредников у русских.

Земля содрогнулась от тяжелого, низкого гула. Смертоносная турецкая артиллерия, словно проснувшийся вулкан, начала изрыгать огонь и чугун.

Сам Ахмед-паша — именно такое имя принял для себя изгнанный граф Клод Александр де Бонневаль — лично командовал расчетами бомбардиров. Его торжествующую, почти счастливую улыбку можно было без труда рассмотреть с австрийских позиций даже в зрительную трубу.

Этот перебежчик, ставший турецким военачальником, совершенно не стеснялся показываться на передовой. Более того, он жаждал, чтобы бывшие сослуживцы обязательно его заметили. Ведь именно из Австрии Бонневаль бежал в Стамбул, когда гордые Габсбурги вознамерились его арестовать и предать позорному суду.

Он отчаянно, до скрежета зубов ненавидел австрийскую корону. Ненавидел за то, что навсегда лишился возможности поступить на службу в любую другую армию Европы после того, как его имя было безжалостно обесчещено в Вене. И только турки смогли принять изгнанника. У них хватило государственного ума разглядеть в опальном французе свою надежду на модернизацию армии.

Тяжелые турецкие бомбы, пущенные мортирами по крутой навесной траектории, не просто расстроили идеальное австрийское построение. Началось методичное, кровавое истребление. Ряды рвались в клочья под фонтанами земли и плоти.

— Отход! — скрипнув зубами, наконец выкрикнул австрийский фельдмаршал. — Всем отступление!

Но на поле боя ход событий теперь диктовали и турки. Из-за густой пороховой завесы, словно выпущенные из преисподней демоны, начали выскакивать десятки и сотни янычар. Это были самые мотивированные, фанатично злые воины Османской империи. Воспитанные для войны с раннего детства, они так и не были окончательно приучены к строгой линейной тактике европейского образца.

Они нутром чувствовали, что их эпоха уходит в прошлое. Но эти живые реликты отчаянно цеплялись за настоящее, желая кровью доказать, что они еще не сказали своего последнего слова в военном деле Европы. И вот сейчас, когда австрийские линии были окончательно деморализованы, когда оглушенные офицеры физически не успевали собирать уцелевших солдат в десятки для жалкого ответного залпа, невидимые турецкие стрелки внесли новую сумятицу, методично выбивая командиров.

А затем, еще до того как спасительный приказ об отступлении дошел до передовых частей, янычары с леденящим душу боевым кличем обрушились на австрийцев. Пехота, которая уже была готова дрогнуть, сломалась. Многие солдаты в панике бросали тяжелые мушкеты, чтобы не просто выполнить приказ к отходу, но и многократно «перевыполнить» его, спасая собственные жизни.

Жестко, абсолютно бескомпромиссно янычары врубались в толпу, направо и налево кромсая солдат кривыми лезвиями ятаганов. О том, чтобы брать кого-то в плен, не шло и речи. Сами слова «пощада» или «милость» в разгоряченных умах янычар в эти минуты были сродни недопустимому ругательству, тягчайшему нарушению законов их войны и веры.

Продолжая страшную резню, янычары вырвались вперед, но при этом — поразительная дисциплина! — они грамотно оставили примерно двести шагов открытого пространства между собой и остальными турецкими позициями. И именно в это тактическое «дефиле», в коридор между залитыми кровью, жестоко настроенными рубаками, смертоносной лавиной стала выходить турецкая конница.

Австрийцы, конечно, не просаживали полностью свой центр — у них еще было чем прикрыть наступление вражеской кавалерии. Но передовая артиллерия теперь осталась почти голой, лишившись надежной защиты бегущих пехотных соединений.

Вот только османская конница собиралась обрушиться вовсе не на центр. Всадники пошли в обход по самой опасной, дерзкой траектории, пролегавшей так близко, что центральные австрийские батареи легко должны были их доставать. Кавалерия устремилась, чтобы ударить во фланг выдвинувшейся артиллерии австрийцев на турецком левом — и, соответственно, австрийском правом — фланге. Там австрийские пушкари до этого момента вполне удачно вели артиллерийские дуэли, ни в чем не уступая устаревшим османским пушкам, и даже превосходили их, методично выбивая одну вражескую позицию за другой.

И вопреки тому, насколько янычары, казалось бы, потеряли голову в опьяняющем пылу рукопашной резни, они не стали преследовать те жалкие остатки австрийских пехотных линий, которые прямо сейчас, бросая амуницию, со всех ног убегали за спасительное прикрытие своих батарей. Новый, холодный расчет турецкого командования удержал фанатичную пехоту от самоубийственного броска под картечь.

Фельдмаршал Гвидо фон Штаренберг хранил гробовое молчание, его лицо казалось высеченным из серого камня. Самым логичным решением сейчас было бы бросить в бой славную австрийскую кавалерию. У него в резерве томился целый полк закованных в броню кирасир, а на флангах рвались в драку две с половиной тысячи свирепых хорватских и сербских гайдуков. Вся эта конная лавина должна была сокрушительным ударом смести обезумевших янычар в тот самый момент, когда те, потеряв строй, кинутся преследовать бегущие остатки линейной пехоты Священной Римской империи.

Но произошло немыслимое. Фанатичные янычары удивительно строго, словно по невидимой команде, вкопанные остановились на рубеже. А затем, с убийственным чувством собственного достоинства, повернулись спиной к отступающему врагу. Они делали это не в панике, а демонстративно медленно, так, словно плевали прямо в лицо всей австрийской армии, и с леденящим спокойствием направились обратно на свои исходные позиции.

— Конными — ударить! В еще не задействованный в битве фланг! — хрипло приказал фельдмаршал, пытаясь спасти рассыпающийся строй.

— Господин командующий… Но турки там поставили множество рогаток и волчьих ям. Нашим конным там просто не пройти, — робко подал голос один из многочисленных офицеров, находившихся при ставке. Он произнес это, отчаянно опасаясь даже показаться на глаза разгневанному командующему, и всем своим съежившимся видом пытался показать, что это вообще не он сказал.

Тяжелое молчание штабных было продиктовано животным страхом. Прямо сейчас, когда стало абсолютно очевидно, что генеральное сражение проиграно — причем проиграно настолько ошеломительно, позорно и уничтожающе, — за этот разгром обязательно должен был кто-то ответить. Понятное дело, что главным виновником назовут фельдмаршала.

Но его, учитывая возраст и прошлые заслуги, скорее всего просто отправят в отставку, может быть, даже с почетом. Одно сражение, пусть и проигранное в пух и прах, не перечеркнет победы над французами. А вот для тех, кто сейчас составлял свиту старика, карьера могла захлопнуться навсегда — вплоть до трибунала.

Тем временем османская конница продолжала свой убийственный обходной маневр. Правда, турки заплатили за него немалую цену. Несколько недооценив выучку австрийской артиллерии и предсмертное рвение пушкарей сделать хоть как-то больно своему противнику, кавалерия потеряла чуть ли не четверть всех сил еще на подступах к выдвинутым батареям на правом турецком фланге.

Но когда лавина тяжелых турецких конных, как и отряды легкой кавалерии, набранные в основном из свирепых боснийских мусульман, все же обрушились на австрийских артиллеристов, хлипкий пехотный заслон в две роты был попросту уничтожен. Его даже не заметили — пехотинцев сносили не столько пиками и саблями, сколько сбивали с ног мощными ударами конской груди и топтали копытами.

Тут же турецкая пехотная линия — та самая, которая по всем законам тактики должна была противостоять австрийскому центру, — начала стремительно и успешно перестраиваться на свой правый фланг. Стало пугающе очевидно: прямо сейчас они ударят в обнаженный бок австрийской группировки. А это означало, что турки захватят не только тяжелые пушки с левого австрийского фланга, но и ударят во фланг артиллерии центра. И тогда у австрийцев просто не останется никакого серьезного огневого прикрытия. Окончательный, тотальный разгром станет неминуем.

Между тем, многие из тех невидимых стрелков, которые только что по центру расстреляли элиту австрийской пехоты, начали выдвигаться вперед. Они бежали рассыпным строем, без какого-либо порядка, словно в хаосе. Но турки, перенимая чужой опыт, уже быстро поняли, что для такого рода новых войск — для снайперов-штуцерников — жесткое линейное построение было не только не нужно, но и губительно.

— Общее отступление! Немедленно верните конницу, чтобы она прикрывала наши тылы. Если и ее расстреляют этим проклятым русским оружием, мы окажемся абсолютно беззащитными на долгих переходах до Белграда! — с невыносимой тяжестью на сердце принимал свое последнее решение австрийский фельдмаршал. — И… пошлите парламентера. Запросить переговоров.