Петербург.

21 октября 1726 года.

Андрей Иванович Остерман принял мой взгляд. Его глаза не дрогнули. Ни тени страха, ни даже намека на пиетет не промелькнуло на его обычно непроницаемом лице. Это меня насторожило. Что-то изменилось в нем, что-то глубоко внутри. Словно под гладью спокойного пруда затаился хищник. У меня уже зародилось подозрение, что он начинает какую-то собственную игру, тонкую, многоходовую, чьи правила были известны лишь ему одному.

Нельзя оставлять без внимания того человека, который в иной реальности точно себя проявил, как один из самых хитроумных интриганов во всей истории России. Незаметно, но именно он ставил на престол Анну Иоанновну. Проиграл только в одной интриге — когда Елизавета Петровна устроила переворот.

И то мне всегда казалось, что дворцовый переворот Елизаветы был спонтанным, словно бы пьяный бунт, который вдруг, неожиданно и для самих участников, оказался успешным. Такие мероприятия просчитать сложно. А Остерман игрок…

И главное, что он, как тот зверь, должен чувствовать, что я готов сменить Остермана и поставить канцлером кого иного, хоть бы и Бестужева. А то еще мало что, и верну Меншикова. Если он сработает, как надо, то ко двору точно верну. И Остерман не может не видеть таких тенденций.

Пока что все ухищрения Тайной канцелярии, все их бесчисленные агенты, были бессильны дать мне ответ, так это или нет. Все их донесения, словно заговоренные, сходились лишь на одном факте: Остерман стал до крайности осторожным, невероятно тихим, почти безынициативным.

По крайней мере, ни единого предложения, которое могло бы вызвать мое недовольство или хоть малейшее подозрение, он не выказывал, даже близко. Он был безупречен. И эта безупречность пугала меня больше всего.

У меня уже рождался образ. Образ сытого, но невероятно хитрого кота, притаившегося в высокой траве. Он лежал, растянувшись, делая вид, будто ему вовсе неинтересно, что воробьи, беззаботные и щебечущие, играются совсем рядом. Его глаза были прикрыты, движения ленивы, но каждый мускул был напряжен, каждая жилка готова к прыжку. И он медленно, мелкими, почти незаметными шажочками, двигался к этим птичкам, сокращая расстояние. Чтобы в какой-то момент рвануть, молниеносно, и лапой сбить зазевавшегося пернатого, впиваясь в него зубами.

Я уже вставил себя на место Остермана, мысленно прошел его лабиринтными ходами, и понимал, что, учитывая его хитросделанность, этот человек уже чует: я готов сменить его на кого-то более мне лояльного, более деятельного, более прогрессивного. Он — лис, загнанный в угол, но тем опаснее он становится.

Надо нанести упреждающий удар, как только этот кот еще немного подберется ко мне, словно стальным воробьиным клювом, прямо в темечко. Чтобы неповадно было никогда. И, кстати, если этого барчука раскулачить, то, как оказывается, не такой уж он и безсребреник. Два миллиона, и это как минимум, Остерман за свое время в Российской Империи скопил. Я уже знаю, где он, скорее всего, хранит эти деньги. Мои глаза и уши работали без продыху. Может раскулачить его? И финансы прикрыть.

Нет… такими методами эффективной экономики не построить. Хотя Резервный фонд пополнится.

Я чувствовал себя одним из этих воробьев, а Остерман — этот кот, и я понятия не имел, когда и на кого он собирается броситься. И мне, императору державы, претендующей на то, чтобы быть сильнейшей в мире, не престало сравнивать себя с воробьями. А поэтому… я буду тем человеком, который и воробьев разгонит и наглому коту на хвост наступит.

Совещание длилось еще около часа, но основные вопросы были решены. Самое главное, что те проблемы, которые стоят сейчас перед нами, по сути, были рядовыми. И, несмотря на нашу интенсивную внешнюю политику и серьезнейшие войны, которые требовали колоссальных средств, если судить только по бюджету Российской Империи, развитие экономики превышало сорок процентов.

Такие цифры для будущего были бы невозможными, но в этом времени вполне реальны, учитывая то, что дополнительно в экономику Российской Империи, в строительство заводов, фабрик, мануфактур, было вложено около пяти миллионов рублей. И они далеко еще не все освоены. Ну, близко к этому.

Выматывают все же в значительной степени такие совещания. Мало того что в голове приходится держать многие цифры, эмоциональное напряжение порой доходит до предела. Ведь каждый из тех людей, которые присутствовали на совещании, в своих епархиях, в своих министерствах, эти удельные князья, уже прочувствовали, что такое власть над людьми. И в этой стае нужно быть постоянно хищником, всегда настороже, всегда готовым к схватке.

Я даже понимал то, что стоило бы кому-то пустить кровь, чтобы меня продолжили воспринимать как императора с откровенно твердой рукой. Время такое. А у нас уже как полгода казней нет. И не потому, что я ввел мораторий на нее, а потому что не разбрасываюсь людьми, даже если они откровенные преступники. Каторги на Руси множатся. На Уральских заводах есть такая работа, предлагать которую вольному человеку никак нельзя, ибо она убивает, и мало кто на этих 'каменоломнях" может прожить больше пяти лет.

Подобный подход, конечно же, более чем рациональный, но несведущие люди, которые привыкли к жесткой руке Петра Великого, не совсем понимают, что же происходит и почему такого важнейшего развлечения петербуржцев, да и для москвичей, как публичные казни, уже сколько времени не происходит.

— Банку быть, привыкайте снова жить в войне, без нее в ближайшие пять лет никуда. Но развиваться должны. Завтра же начать расплачиваться со всеми строителями бумажными рублями, заставить всех трактирщиков и купцов… Но миллионщики-купцы уже обещание свое дали, — подводил я итоги совещания. — Если последняя партия золота и серебра будет без увеличения, то у меня возникнет много… очень много вопросов. А ревизорам только команду дай, найдут нарушения. Крестник мой, Авраам Петрович, ты молодец. Работай не меньше, все выйдет. И начинайте строить уже запланированные заводы и КПС…

Да, можно подумать, что я создаю КПСС, то есть коммунистическую партию Советского Союза. Нет, конечно, тем более, что я скорее за смешанную экономику выступаю с большим влиянием государственного капитала, но не за командно-плановую.

КПС — это конно-пахотные станции, новшество, на котором я настаивал.

Обеспечить каждое хозяйство тягловым скотом, или двумя волами, которые бы подымали целину Дикого Поля — Новороссии, просто не реально. Это очень дорого, да и столько животных мы не найдем по всей Российской империи. А сделать нечто такое, как в Советском Союзе были маторо-тракторные станции — вполне.

То есть, в одном регионе будет эта станция, которая обязана распахивать землю, прежде всего целину. А уже потом и соха возьмет. Хотя только для Новороссии в Туле, Сестрорецке, на других предприятиях, изготовлено четыреста пятнать плугов, колесных, с хорошим отвалом. Тысяча кос еще, другой инвентарь.

И прежде всего всем этим будут насыщаться КПС, потом уже они станут своего рода распределительными центрами, которые будут отдавать инвентарь поселенцам.

Задумка эта, как я предполагаю ускорит освоение земель, поможет на первых порах переселенцам. Да и кто-то же должен будет работать на этих станциях. Вот, пока переселенцы не освоятся, не построятся на выделенных им землях, с голоду не пропадут, работая на станциях.

Ну и просвещение… На них обязательно будут школы, где с одной стороны элементарной грамоте людей обучат, с другой по сельско-хозяйственным методичкам, которых я наклепал премножество. Да уже и не только я, хотя все рецензирую, порой правлю. По ним и расскажут, как в новых условиях вести хозяйство.

Насилу вырвался с совещания. Хотя было видно, что все устали, а кто-то уже «бил копытом», выжидая, когда появится возможность отправить вестовых по своим ведомствам. Ну и Демидов, я так уверен, срочно пошлет людей, чтобы те готовили новую партию серебра. Понимает, что я обязательно пошлю проверку после такого, когда добыча не увеличивается, при том, что жилы не истощены.

— Здравствуй, любимая, — сказал я, просияв улыбкой, обращаясь к Маше.

Она сидела в нашей просторной спальне, а может, одновременно и гостиной, и читала. Солнечный луч падал на ее иссини черные волосы, обрамляя ее лицо ореолом. МОЯ. На некоторое время я залюбовался этой поистине великой женщине, которой в иной реальности просто не дали развернуться и проявить себя.

Я ведь почти что не вникаю в дела просвещения. Так, принимаю доклады, направляю… Но уже давно не встречался с научным активом, который работает, учит студентов. Не закладывал новые школы… Как-то за год получилось, что все это, очень важное и сложное дело, взяла на себя жена. Удивительная женщина, что может сочетать в себе и исключительную красоту и деловые качества. Еще и наследницей византийских императоров является. Может отступиться от своего прежнего решения не короновать ее императрицей?

Нет, пока нет. Пусть ее имя станет настолько уважаемым, чтобы меня попросили это сделать. Точно! Отличное же решение, чтобы общественность сама попросила короновать Машу! А там можно и намекнуть «обществу».

— Чем ты увлеклась? — спросил я, подходя и рассматривая книгу, которую скорее можно было бы назвать брошюрой. — Очень интересно… «Пчеловодство и коммерция». Хм… Попросила бы, я бы рассказал тебе, я же ее писал.

Она подняла на меня свои большие, любопытные глаза.

— Не думаю, мой Государь, что нам стоит с тобой наедине разговаривать о пчелах. Но для меня удивительно, сколько полезного может дать, как тут написано, товарное пчеловодство. И как ты додумался до всего этого? Испокон веков тут на Руси занимались бортничеством, а ты выдумал ульи мудреные… Медогонка — эта… Дожил до старика и только нынче обо всем поведал. Столько время упущено.

Я рассмеялся, обнимая её крепче, и уткнулся носом в нежную кожу за ушком. От неё пахло молоком, лавандой и тем особым уютом, который бывает только дома, вдали от бесконечных интриг, бумаг и перешептываний за спиной.

— Старика? — я шутливо прикусил мочку её уха, отчего Маша коротко вскрикнула и заерзала на моих коленях. — Уж не хочешь ли ты сказать, что этот «старик» сегодня на совещании Государственного совета был недостаточно бодр? Или, быть может, мне стоит продемонстрировать тебе свою прыть прямо сейчас, на этом самом кресле?

Она залилась краской, но глаза её игриво блеснули.

— Ты неисправим, государь. Весь в делах, в цифрах, в заботах о пчелах и инфляции, а мысли всё о… непотребствах.

— О любви, Машенька. Только о ней, — я стал серьезнее, оглаживая её спину. — Знаешь, я ведь неспроста завел разговор про прибыли от меда. Эти деньги — не просто звонкая монета в казну. Это свобода. Свобода не зависеть от прихотей вельмож, которые сидят на своих сундуках и смотрят на меня как на досадную помеху. Чем больше у нас таких «медовых» поступлений, тем меньше мне нужно заглядывать в глаза Остерману, который сопротивляется и не хочет давать средства на нужды армии или флота. Я хочу, чтобы Россия стояла на своих ногах, крепких, как Колосс Родоский.

— Да, знаю такое чудо света, описанное Геродотом.

— Моя ты всезнайка… — я поцеловал жену в шею.

Маша затихла, прислонившись головой к моему плечу.

— Ты очень устал, — тихо сказала она. — Я вижу это по твоим рукам. Они стали… другие. Раньше они были мягче, а теперь словно из стали выкованы.

— Время такое. Но я по-твоему не достаточно нежен?

И… все, словно бы с головой окунулись мы в этот ураган. Посмотрели друг другу в глаза и вдруг поняли, нет… это не понимается, это воспринимается, — мы почувствовали, что не сможем дальше быть рядом друг с другом в одежде.

Скоро мы довольные, лежали на смятых постелях. Грета, моя неизменная горничная, уже исправляла последствия нашей семейной страсти: перевернутый стол и скинутые фрукты с кувшином морса с него, разбросанные одежды, с разрезанным платьем Маши… Ну не поддавалось оно быстрому раздеванию, пришлось применить спецсредства, чтобы только искра, порождавшая пламя внутри нас не потухла.

Никакого стеснения перед Гретой не было. Чего она там не видела? И не ощущала на себе и в себе. Это было раньше, да. Но сейчас я совершенно другой и ни разу не позволил себе глупостей, связанных с изменами жене. Но все равно, не было в этом времени привычек стесняться прислуги и я привык.

Теперь понимаю, что время, эпоха, начинают сильно на меня влиять. Я становлюсь человеком этого времени. Первая моя жизнь — как морок, сон, нечто далекое, которое уже не знаешь, было ли на самом деле, или это плод моей фантазии.

— Знаешь, иногда мне кажется, что я здесь, как на качелях. В одну сторону качну — прогресс, новые мануфактуры, пчелы, школы повитух. В другую — суровая необходимость давить тех, кто готов грызть глотки ради личного обогащения. Но если я остановлюсь, если перестану быть тем самым хищником, о котором думал сегодня, меня просто сожрут. И тебя вместе со мной.

Маша вздрогнула, услышав это, но не отстранилась. Напротив, она прижалась плотнее.

— Ты не дашь нас в обиду. Я знаю. Ты ведь даже для кормилиц строгое расписание еды составил, чтобы сынишка рос крепким. Ты обо всем думаешь… даже о грецких орехах для лучшего грудного молока.

— Орехи — это важно, — усмехнулся я, стараясь перевести разговор в более легкое русло. — Медицина — это ключ. Если мы победим, нет… уменьшим, детскую смертность и научим людей элементарной гигиене, мы сделаем для величия империи больше, чем любая победоносная война. Знаешь, сколько жизней можно спасти, просто научив акушерок мыть руки до и после родов? Они пока смотрят на меня как на сумасшедшего, когда я требую «кипячения» инструментов, но эффект будет, я уверен.

Я поднялся вместе с ней, бережно поддерживая её под поясницу. Мы направились к дверям, где нас уже, верно, дожидались слуги.

— К черту совещания, — прошептал я ей на ходу. — Хотя бы на час еще задержусь с тобой. Пойдем обедать, Наталью Петровну позовем, ну и вторую Наталью. А то разбежались детки мои и внуки по своим дела и домам. А потом я расскажу тебе, как устроена медогонка. Уверен, ты будешь смеяться над тем, как примитивно мы раньше добывали этот дар природы.

Маша улыбнулась, и на мгновение в комнате стало так светло, что даже тени от тяжелых портьер показались мне не такими уж зловещими.

— Две Наташи — но все наши! — выдала каламбур Мария.

— Тебе только стихи писать, — усмехнулся я.

А потом в очередной раз подумал о том, стоит ли еще стихи внедрять и обогащать литературу русскую? Да, и я не только вспоминаю, я пробую сам писать стихи.

Дело в том, что… у меня получается. Нет, точно не так, как у Пушкина, или у кого еще из великих поэтов. Но образование, знание стихов, может и не научно, но интуитивно имея понятие размера, системы и структуры, метафор и образов…

На самом деле, люди будущего, даже средне образованы, были бы сильно удивлены, что они, как оказывается, гиганты мысли и образованнейшие люди. Исключение составляет только, наверное, знание иностранных языков, которые очень важны. Но в остальном…

И это благодаря Великим: Пушкину, Лермонтову, Тютчеву. Мы читали и учили наизусть их стихи, мы, в разной степени бездарности можем им подражать. Но что бездарно при сравнении с Великими, то великое при неимении с чем сравнивать.

Ведь сейчас на русском языке просто нет традиции стихосложения. Нет, уже есть. Я даю это. И продолжу давать, чтобы другие смотрели, читали, понимали, как можно, и пробовали. Тогда Державины, Давыдовы, Крыловы появятся куда как быстрее.

— Вороне Бог послал кусочек сыра… — решил я позабавить басней свою любимую.

А потом, чтобы усилить эффект, на обеде еще и о бездельнице стрекозе басню рассказал. Как смеялись обе Наташи, а как Маша… Что Михаил, бывший в люльке рядом с нами, стал сильно возмущаться, рыдать, на такое наше веселье.

Маша отправилась в университет… Надо же! Она стала причиной того, что мы не провели вечер вместе.

— Труженица ты моя, — отвесил я сомнительный комплимент, который можно было бы в этом времени по-разному понять.

Но Маша знала, что я ее никогда и ничем не обижу, принимала и сомнительные комплементы.

Ну а я решил провести все же еще одну встречу.

Вечер опустился на Петербург холодным, тяжелым туманом, который, казалось, просачивался сквозь щели дворцовых окон, принося с собой запах Невы и гари от бесчисленных печей. Я ехал в карете, чувствуя, как внутри меня постепенно гаснет «домашнее» тепло, сменяясь привычной ледяной собранностью.

Генеральный штаб встретил меня гулким эхом шагов по паркету и запахом сургуча, старой бумаги и табака. Курили здесь столько, что я уже думал, как это ограничить. Легкие людей, важных для России прямо сейчас подвергались уничтожению. А мне было бы желательно, чтобы первые штабисты империи еще пожили и передали свой опыт молодым.

Я ехал посмотреть на одного человека. Мой гость, тот самый турецкий артиллерист, что попил нам крови и отсрочил окончательный турецкий разгром, был уже там. Его привезли как ценный трофей, но обращались с подчеркнутым уважением — офицерская честь в этом веке все еще что-то значила, даже если ты был в мундире противника.

Он стоял у окна, высокий, худощавый, с холодным, проницательным взглядом человека. Когда я вошел, он вытянулся, но в его поклоне не было раболепия — только холодное признание иерархии.

— Ваше Величество, — произнес он на ломаном, но вполне понятном французском.

Да, вне зависимости от моего желания, этот язык все же входит в права главного международного.

— Подойди, — приказал я, кивком указывая на бумаги. — Мне не нужны твои клятвы верности. Мне не нужно, чтобы ты предал свой султанат. Мне нужно, чтобы ты сейчас, как профессионал, взглянул на это. Без лести. Без страха перед плахой. Скажи мне, где ты видишь слабость?

Я предоставил ему карты-схемы выгодного расположения русской артиллерии в зависимости от рельефа местности, противника, других факторов.

Я наблюдал за этим человеком. Это был риск — выложить перед врагом наши карты. Но в том-то и была прелесть этой игры: иногда лучший способ узнать прочность своей крепости — это спросить у того, кто планировал её штурм.

Артиллерист, предпочитавший, чтобы его звали Мехмед-Паша, подошел, склонился над столом. Его пальцы, длинные и тонкие, зависли над схемой лафета.

— Вы пытаетесь достичь мобильности за счет облегчения конструкции, — начал он, и в его глазах промелькнул азарт, на секунду вытеснивший угрюмость плена. — Но при таком угле возвышения… металл не выдержит вибрации при залпе. Ваша отдача разнесет ось через десяток выстрелов. Вы стремитесь к точности, мой Государь, но теряете живучесть. В войне вы будете иметь самую точную пушку, которая выйдет из строя в самый ответственный момент боя.

Я прищурился. Это был ум. Страшный, холодный, конструкторский ум. Он видел именно то, что упустили наши мастера, погрязшие в подобострастии.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как во мне просыпается предвкушение. — А если я предложу тебе сталь иного состава? Мы экспериментируем с добавками… Скажем так, с учетом полуторного заряда, который выдерживает ствол.

Я видел, как он борется с собой. С одной стороны — патриотизм и долг, с другой — то самое искушение, которое понятно любому творцу: возможность создать нечто совершенное, неважно, на чьей стороне.

— Тогда, да. И я не знаю, кто бы мог вам противостоять. И если вы дадите мне металл, о котором говорите, — тихо сказал он, не поднимая глаз, — я покажу вам, как заставить эти ядра лететь на две сотни саженей дальше. Но зачем мне это, если я — смертник?

— Смертником тебя сделает только твое упорство в глупости, — ответил я, вставая. — Я не ищу тебе палача. Я ищу тех, кто строит будущее. Либо ты станешь моим инженером и будешь работать на славу, которую твое имя обретет в веках, либо… ты останешься просто пленником, чей опыт уйдет в могилу вместе с ним.

Идея о том, чтобы создать своего рода «Шарашкину контору», где заключенные, а в нашем случае прежде всего пленные, будут работать на благо России, была уже давно. Людей не было. А теперь есть. У нас пять французских офицеров, в основном артиллеристы, вот и лучший турецкий специалист есть.

Нет, не Петербурге будет это исследовательское инженерное бюро, а под присмотром Татищева, на Урале. Вот пусть и создают что-то… Я даже, признаться, не знаю, что именно. Но когда на кону свобода, до которой еще мотивировать должны ряд поблажек в режиме, то сделают, обязательно сделают. Пусть конкурируют с Нартовым, если смогут вообще.

А там еще и другие подобные конторы введем. Не все же специалистам из пленных лес валить, да камни тягать.

Я вышел из кабинета, оставив турка одного над чертежами. В коридоре меня ждал адъютант.

— Приставить охрану, — тихо бросил я. — Но кормить как офицера. И дайте ему карандаши. Пусть рисует. Если к утру он не попросит встречи со мной — значит, он не гений, а просто упрямец. А с упрямцами у нас разговор короткий.

Я подумал…

— И еще отца Иоанна к нему для разговоров подводите. Но ни с кем иным, чтобы не разговаривал. После девицу какую розовощекую из обедневших дворян… нет, это не скоро, — инструктировал я охрану.

Отец Иоанн… Некоторые его называют Кронштадтским, но я знаю, что в будущем может появится такой святой старец и противлюсь такому прозвищу. Но наш Иоанн — это… даже не знаю, как и назвать.

Вот есть люди, которые как начинают говорить, то их не переспоришь, они всем своим видом излучают правду, даже если жестко лгут. Иоанн — опытный вербовщик. Если у него не получится убедить принять православие, то ни у кого больше. Ну а после подвести для венчания девицу, где я выступлю сватом… И все срастется. Время нужно только.

А так, по всей видимости, да, — он гений. И то, что требовал встречи со мной уже через пару часов, тоже подтверждает мои доводы.