Петербург.

21 октября 1726 года.

Надвигающийся холод октября уже чувствовался в воздухе, проникая даже сквозь толстые стены кабинета. Конечно, это так казалось. Стены толстые, и нужно было только чуть больше протопить печи, чтобы отношение к погоде резко сменилось и не привлекало внимания. Но я требовал, чтобы во дворце проветривали помещения. А еще никакого жара, чтобы кости ломило и создавало удобную для вирусов и бактерий среду.

Только что выходили из Большего кабинета попить чаю, и было проветривание. Иначе дышать было бы невозможно. Курят, гады… и понимаю, что запретить не могу. Без этой привычки и связанной с ней некоторыми чуть ли не ритуалами, докладчики теряются и заплетаются в словах, внимания никакого. А вопросов, что нужно обсудить очень много.

Ничего, еще минут пятнадцать и вновь станет комфортно тепло.

Производственное совещание тянулось который час, и воздух, насыщенный запахом воска, табака и старой бумаги, казался таким же тяжёлым, как и неотложные государственные заботы.

Я с внутренней усмешкой, почти насмешкой над самим собой, вдруг осознал всю абсурдную скуку происходящего. Впервые. Впервые рутина заводских отчётов и цифр показалась мне невыносимо нудной, и это было что-то новое, тревожное, отчего на душе скребли кошки. Раньше, в иной жизни, для меня «мелодия цифр» была симфонией, а графики и таблицы — творением великих живописцев.

Я уже давно стал замечать за собой, что человек, обитавший в этом теле ещё год назад, не просто изменился — он словно растворился, уступив место совершенно иному существу. Внутри меня теперь горела иная страсть: бессмертная, всепоглощающая любовь к родным, которой я никогда не знал прежде.

Мне в прошлой жизни, без близких кровных связей, это чувство было чуждо. И Петру Великому, чью мантию я теперь носил, оно также было неведомо; для него, возможно, единственным исключением была бы Елизавета Петровна, но все остальные члены семьи представляли собой не что иное, как ресурсы для достижения грандиозных государственных целей, ступени на пути к величию.

— … по сему выходит, — густой голос Авраама Петровича Ганнибала вырвал меня из раздумий.

Темнокожий, он уже не казался юношей; последний год высек на его лице морщины зрелости и придал взгляду жёсткую серьёзность. Тень усталости легла под его глазами, но во всём облике читалась несгибаемая воля. Я знал, что он всеми силами старается сделать все так, как я требую.

Это в том числе и его стараниями Россия увеличила почти вдвое производство ружей и в двадцать раз штуцеров. Это он занимается в том числе и внедрением новых нартовских экспериментальных станков. И не только Нартова, но и инженера Якубова.

Были у меня сомнения, когда я ставил его во главе Промышленной палаты, куратором над всеми производствами и заводчиками. Молодой, да ещё и темнокожий, что в России воспринималось порой более чем странно. И я убеждён, что дело не в расизме, а в чём-то более простом: когда вокруг одни светлокожие люди, появление темнокожего воспринимается адекватно лишь по-настоящему просвещёнными умами.

Потому я верил, что любой проект, доверенный человеку с привычным цветом кожи, продвигался бы легче, быстрее, без того напряжения, с которым неизбежно сталкивался Ганнибал. Впрочем, он занимал свою должность уже почти полтора года, и ни одного проекта он не «запорол» — свидетельство железной воли и несгибаемого упорства, достойного лучшей участи.

— Четырёхлетний план развития так выходит, что ладится с опережением. Но это только лишь благодаря тому, что у нас были, как изволите выражаться, Ваше Императорское Величество, «лихие деньги». От забранного изменниками, с других источников. К началу работы уже подготовлены четыре медеплавильных завода, четыре железоделательных, три цементных, восемь кирпичных, и другие, о которых я уже докладывал, — завершал свой доклад Ганнибал, окидывая взглядом зал, но его глаза искали только мои, словно в них он надеялся найти одобрение или понимание.

Деньги… Если раньше главной проблемой для создания относительно нынешних реалий высокорентабельных предприятий были люди — их квалификация, их преданность делу — то сейчас эта проблема, возможно, и не решилась окончательно, однако она уступила своё мрачное первенство всепоглощающей нужде в капитале.

Мы с головокружительной скоростью потратили — еще и распределили для создания Имперского банка — все до последней копейки средства, что были получены от конфискации имущества бунтарей, а также от фактически ограбления англичан в ходе дерзкой финансовой аферы. Каждый рубль был вырван с боем, но и каждый рубль испарялся, едва успев коснуться нашей казны, словно песок сквозь пальцы.

А мы расчёт на то, что необъятные запасы полезных ископаемых быстро смогут покрыть наши возросшие потребности, пока, увы, не оправдывался. Добыча золота и серебра шла полным ходом, наращиваясь с каждым месяцем, и примерно через год можно было бы говорить о том, что мы не будем иметь проблем с финансированием всех промышленных проектов.

Но логистические издержки, чудовищная коррупция, словно плесень разъедающая каждую новую инициативу, и примитивные, архаичные способы добычи драгоценных металлов — всё это словно стальными цепями сковывало реализацию наших грандиозных планов, грозя обратить мечту в прах.

Мой взгляд резко метнулся к Петру Ивановичу Скорнякову, министру экономики, чьё лицо было бледным, а губы поджаты в тонкую нить.

— Господин Скорняков! — мой голос прозвучал резко, отчеканивая каждое слово, заставляя его вздрогнуть. — Вы обязаны, слышите? Обязаны проработать все без исключения возможности для изыскания средств на промышленность. Откуда угодно! Но брать из тех денег, что отложены на оплату жалования офицеров — основы нашей военной мощи — и на создание и капитализацию банка — основы нашего будущего финансового суверенитета — категорически запрещаю. Эти средства неприкосновенны. Ищите другие пути. Немедленно!

Моя ладонь с глухим стуком опустилась на стол, оставляя невидимый отпечаток власти и безжалостного требования, что не терпело возражений.

— Ваше Величество, а как же Резервный фонд? — голос министра экономики, господина Скорнякова, прозвучал неожиданно, пронзая напряженную тишину зала.

Я задумался, взвешивая слова. Резервный фонд. Мое недавнее, с таким трудом принятое решение. В будущем, в далёкой Российской Федерации, будут скапливаться колоссальные средства, которые могли бы питать экономику, но будут мертвым грузом лежать «в кубышке».

Тогда, в моём другом существовании, я считал это глупостью. Теперь же, здесь, в этом теле, в этой эпохе, я до конца осознал жестокую, вынужденную логику. Когда с финансами происходят турбулентности, когда мир бурлит, и нельзя полноценно рассчитывать на стабильность торговых отношений, такой фонд становится спасательным кругом, нивелирующим негативные риски и оберегающим страну от краха.

— Не более двадцати долей от него можно взять. Но ни из каких проектов… все должно быть: и дороги, оптический телеграф от Петербурга на Москву… — наконец разрешил я, чувствуя, как этот шаг отзывается тяжестью на душе. Даже это было опасно — начинать залазить в Резервный Фонд.

Я бы мог ограбить до основания Швецию. И тогда все финансовые вопросы были бы закрыты, на год точно. Вот только выбрал иной путь — союза и сотрудничества. А те железные руды, что я забрал у шведов пока не приносили должного дохода.

Мало того, приходится тратить деньги еще и на финнов. Многие из них в ужасном положении, был голод…

Но ничего, заводы строятся и в самом большом числе в истории правления Петра Великого. В планах еще больше. И сейчас, в Российской империи, особых проблем не наблюдается с тем, чтобы производить больше. Еще очень далеко до кризиса перепроизводства. Благодатное время, как по мне.

А металлов нужно столько, что даже если мы вдвое нарастим металлургию, все объёмы будут поглощены. Тем более что в ближайшее время продолжатся эксперименты по созданию новых деревянных кораблей, но все они будут покрыты медью, чтобы куда как меньше гнить в морских просторах.

Если сейчас таких кораблей у нас только шесть, только-только сошедших со стапелей, то в период относительного затишья в международных делах, или во время грядущих войн, в которых флот будет принимать посредственное участие, начнётся грандиозная программа по перестройке старых кораблей.

В моих глазах проносились картины шумных верфей, где тысячи плотников и кузнецов преображают устаревшие суда в непобедимые крепости. Ну и увеличивая прочность судов, чтобы выходить в океан. Эх… заживем!

А сколько металла нужно для создания несметного множества пушек! Объёмы их производства у нас теперь таковы, что, наверное, если сложить вместе Францию и Священную Римскую Империю, мы по количеству новых орудий, производимых сейчас на Урале, в Туле и под Петербургом, превосходили бы европейцев, ввергая их в зависть и трепет.

— Прокофий Никитич! — мой голос громом прокатился по кабинету, обращаясь к нашему самому именитому и богатому заводчику, чьё лицо, прежде самоуверенное, теперь казалось серым от напряжения. — Когда ты мне докладывал о том, что серебряные рудники уже работают, ты обещал нарастить добычу серебра до семи сотен тысяч рублей в год. Даже с учётом твоей доли в двадцать долей, которые ты оставляешь себе, в казну поступило только триста пятнадцать тысяч от серебряных рудников и девяносто семь тысяч от золотых приисков. Какие сложности у тебя, Прокофий Никитич⁈

Я резко встал со стула, с грохотом поставил кулаки на полированный стол и словно бы навис над всеми присутствующими, став предвестником безжалостных, серьезных решений. Ярость, таившаяся во мне, на этот раз вырвалась наружу, и я уже не сопротивлялся ей.

Она словно обиделась, что я постоянно даю ей отпор, и теперь требовала своего выхода, нагнетая тяжёлую, давящую атмосферу в кабинете. Лица министров побледнели, а взгляд Ганнибала стал настороженным.

Со свистом, рассекая уже ставший вновь теплым и вонючим, воздух в Демидова полетел хрустальный бокал, по пути разливая клюквенный морс на стол.

Все уже наверняка гадали, как именно будет развиваться мой приступ, но… Я уже научился брать себя в руки. И этот летящий в Демидова бокал был только для проформы, для поддержания имиджа, не более. Пусть в напряжении будут. Я заметил, что полную слабину этим людям давать нельзя. Не работают уговоры, доверие, милость и все такое, что принималось за слабость монарха.

— Только из-за того, Демидов, сукин сын, что ты превысил план поставки новых пушек в армию, и что из тысячи орудий в ходе войны разорвало только одиннадцать — хотя и этого быть не должно, но всё же по сравнению с прошлыми летами это несомненный, ошеломляющий успех… Только за это, — я сделал паузу, каждое слово повисло в воздухе, словно лезвие гильотины, — я даю тебе ещё одну возможность проявить себя. И даже не смей мне рассказывать о том, что руды серебряные бедны! Я знаю, что они богаты, так богаты, что наладив добычу, Россия могла бы покрывать до трети своего бюджета этим серебром! И горе тебе, если я не увижу результатов!

Я не просто смотрел — я сверлил его, будто пытаясь просверлить в его душе дыру, добраться до потаенных мыслей. Мой взгляд, пригвоздил Прокофия Никитича к месту, прям чувствовал это. И… упивался властью. Я тоже человек, имею свои слабости. Особенно с этими метаморфозами в характере.

Он стоял передо мной, сгорбленный, словно под ударом незримой плети, хотя бокал прилетел ему в грудь, думаю, что чувствительно. Бледный такой, будто только что вынесенный из ледяной воды, его обычно самоуверенное лицо теперь искажено было гримасой испуга и покорности. Демидов, обычно такой важный и непоколебимый, сейчас казался лишь тенью самого себя, фигурой, внезапно уменьшившейся под давлением моего присутствия.

— Хозяин, мать его, Урала… — выплюнул я эти слова, как отраву, шагнув ближе, так что тень моя нависла над ним.

Голос мой, до того лишь сдавленно-грозный, теперь сорвался на рычание, и каждое слово, словно раскаленное клеймо, прожигало воздух, цепляясь за стены кабинета. Нужно доиграть уже свою роль.

— Ты что же, Демидов, возомнил себе? Решил, что уже стал царем Урала? А может, и всей Сибири? Или, покуда я жив, уже метишь на мое место? — Меня понесло.

Не мог я, Государь всея Руси, позволить себе слепо доверять кому бы то ни было, даже таким столпам державы, как Демидов. Паутина моих глаз и ушей оплетала каждого, кто держал в своих руках нити власти и богатства. Тайная канцелярия, конечно, не дремала, их донесения, порой сдобренные излишним рвением, ложились на мой стол.

Но я не полагался только на них. Из своего личного секретариата, из числа самых молодых, но острых умом и дерзких нравом, я сам засылал своих людей. Их задача была проста, но коварна: втереться в доверие к заводским управляющим, к тем мужикам, что стояли над плавильными печами и молотами. Многие из этих управляющих, к слову, ещё недавно и грамоты толком не знали, хоть и поднаторели в суровом, порой жестоком, деле управления людьми и металлом.

Теперь же, по моему образцу, по моему приказу, они обзаводились собственными канцеляриями. Не из прихоти, но чтобы хоть какой-то порядок, хоть какой-то документооборот появился на этих заводах. Чтобы я мог не просто верить на слово, брошенное с барского плеча, но и проверять, сопоставлять, контролировать каждый винтик этого гигантского механизма, который я строил.

Я прекрасно знал цену этим пьяным крикам. Мои люди доносили: нынешний глава клана Демидовых, Прокофий Никитич, хоть и не был запойным пьяницей, но раз в месяц непременно «прикладывался к стакану» с такой силой, что хмель туманил ему разум.

И вот тогда-то, в этом тумане, из его уст вылетали эти дерзкие слова: «Хозяин Урала!». Донесения об этом ложились на мой стол регулярно, аккуратным почерком переписанные. И даже Тайная канцелярия, которой, признаться, было бы очень выгодно «прижучить» такого богатея, получить за это щедрые премии и награды, подтверждала: эти слова — лишь пьяное, пустое бахвальство.

Они касались не политики, не покушения на мою священную власть, а лишь производства — его царства, его безраздельного владения Уральскими заводами, коих у него ныне было больше, чем у самой державы, или у других заводчиков, что лишь только начинали промышлять на Каме, робко приближаясь к легендарной Магнитной горе. Это было не предательство, но опасное тщеславие, которое в иной момент могло бы стоить ему головы.

Я резко оборвал свою тираду. Жестом, более похожим на изгнание, чем на приглашение, я указал ему на его стул. Прокофий Никитич, казалось, потерял последние остатки воли, его плечи поникли ещё сильнее, он безропотно, словно марионетка с перерезанными нитями, опустился на сиденье, тяжело вздохнув. Атмосфера в кабинете оставалась наэлектризованной, но теперь мой взор, холодный и отстраненный, обратился к министру экономики.

— Ты меня услышал? — Мой голос снова стал ровным, но от этого не менее угрожающим. — Я очень хорошо отношусь к тебе, Демидов. И я благодарен. И Наследник мой благодарен тебе, и батюшке твоему, светлая ему память, за все его труды и верность. Но, Демидка… — я сделал паузу, — Не шали. Играть с огнём опасно, особенно когда огонь этот — я сам. И немедленно, слышишь, немедленно готовь себе смену из отроков своих. Сразу говорю: если кто из них не способен к делу, а старший твой сын, как доносят мне, никак не хочет быть промышленником и предпочитает праздность… то держава будет выкупать эти заводы. Не просить, а выкупать. Потому как они слишком важны для нас, слишком кровью и потом многих поколений куплены, чтобы их судьба зависела от твоих семейных распрей. Какие бы склоки в твоей семье ни были, между детьми от первой жены и от новой, всё едино работать должно. Без перебоев. Без единой задержки. Судьба державы дороже любых личных дрязг.

Я уже давно подметил за Демидовым эту странную черту. Складывалось впечатление, что его надо периодически ругать, словно строптивую, но талантливую собаку. Последний раз, когда мы с ним общались, когда начала проседать отгрузка штуцеров и пушек, он, к моему удивлению, быстро и, что главное, без потери качества, смог нарастить производство сразу на тридцать процентов. Всего-то… выбитый зуб.

Это был его дар, но и его проклятие — работать только под давлением, только тогда, когда над ним висит угроза. Вот и сейчас пусть думает. Пусть ночь не спит, пусть его разум ищет новые решения, но чтобы серебро шло. Шло большим, непрерывным, ослепительным потоком в мою казну. Иначе цена его высокомерия будет слишком высока.

— Что по Миассу, господин министр экономики? — спросил я, и в моем голосе уже не было былой ярости, лишь деловая, чуть усталая твердость.

Но я знал, что не все там было радужно, ох, как не все. Когда пришла первая, ослепительная партия золота с тех новых мест, по всем ведомствам прошел облегченный вздох, министры оживились, их глаза загорелись надеждой. Они поспешно и, как оказалось, неосновательно посчитали, что вот оно — то самое, заветное решение всех финансовых проблем, та великая стратегия, которую я вынашивал ещё в первый месяц моего пребывания в этом, новом для меня, времени. Но я-то знал, что так просто не бывает.

Но вторая партия, что пришла недавно, выбила почву из-под ног, развеяла все радужные надежды, как дым над горящей смолой. Всего лишь пять пудов золота. Пять! Словно тонкий, насмешливый шепот после громогласного обещания. Расчет был, если не на стопроцентное увеличение добычи, то уж никак не на такое жалкое повторение. Молчание в зале было тяжелее самого золота, каждый взгляд, казалось, был прикован к пустоте, в которой рассыпались наши мечты о легком обогащении.

Людей там, на Миассе, было предостаточно, это не проблема. Медленно, но верно, мы стягивали туда рабочие руки со всех уголков империи, а к самой добыче, к охране отдаленных участков, к снабжению, были привлечены даже башкирские племена.

Их кочевья располагались неподалеку, их кони и умение ориентироваться в диких просторах были бесценны. Частью они несли охранные функции, их луки и быстрые скакуны были грозной силой в этих диких краях, а частью вели вполне прибыльную для себя торговлю, снабжая поселенцев свежим мясом, шкурами и крепким кумысом. Это была сложная, но работающая система. Но золото… Золото не шло. И ведь не сказать, что сильно воруют.

Тайная канцелярия, этот паук, что ткал свою паутину по всему моему государству, работала на пределе своих сил и возможностей. Штат, и без того раздутый до неприличия, теперь трещал по швам от новых агентов, соглядатаев, доносчиков.

И, к слову, расходы на обеспечение всей этой армии теней становились сейчас весьма существенным бременем для нашего и без того дефицитного бюджета. Если бы не этот проклятый внешний вектор, не те угрозы, что точили границы державы, можно было бы нагнать агентов повсюду, и они помогли бы следить чуть ли не за каждым золотоискателем, за каждым мешком руды. Но, увы, сделать это невозможно, ресурсы не бесконечны, и каждая копейка на счету.

Однако я уже принял решение: если предполагаемая новая партия золота, которая должна прийти до декабря, не будет значительно больше тех двух предыдущих, то по весне я непременно пошлю туда целую группу следователей, настоящих церберов, что вытрясут душу из каждого, кто окажется причастен к этой афере.

— Итак, господа, — мой голос, до этого низкий и размеренный, вдруг набрал силу, разнесясь по кабинету, заглушив гул переговоров между собой, что начал зарождаться в воздухе. Я обвел взглядом присутствующих. — Мы переходим с вами на бумажные деньги. Одновременно завтра будет объявлено об открытии Русского Имперского Банка. У каждого из вас имеются трактаты о пользе банковского дела для развития державы. Мы говорили об этом с вами ранее, поэтому такие трактаты вы должны сами размножить и довести до сведения всех своих подчиненных. До самых последних писарей и счетоводов. Это — указ. Все меры по тому, как вводить бумажные ассигнации были доведены до вас, каждого. И это касается не только министерства экономики, все помогают в этом.

Наконец это свершится. Я ждал этого момента, готовился к нему, вынашивал эту идею, как драгоценное дитя, казалось, с самого первого дня своего появления в этом времени. По всем подсчетам, которые сделал я сам, и которые затем скрупулезно подтвердили аналитики Министерства экономики — а такие специалисты у нас уже были, хоть зачастую можно было услышать скорее итальянскую, немецкую или даже английскую фамилию, чем русское имя, — так вот, если грамотно подойти к делу, то бумажными деньгами мы могли в значительной степени покрыть те, пускай небольшие, но все-таки угрожающие дыры в бюджете на следующий год. Это не была панацея, но необходимая мера, временная заплатка, позволяющая выиграть время.

Я резко повернул голову, и мой строгий взгляд, который до сих пор блуждал по лицам министров, теперь был прикован к министру экономики.

— Напоминаю вам, господин Скорняков, — в голосе моем прозвучала металлическая нотка, — что есть такое понятие, как инфляция. И я требую от вас, чтобы любая эмиссия, то есть печатание денег, была под строжайшим надзором и выверена математически до последней копейки. Мы допускаем только небольшое, просчитанное снижение стоимости нашего русского рубля как переходный этап внедрения бумажных денег. Ни шагу в сторону. Ни единого необдуманного движения. Иначе последствия будут катастрофическими, и расплачиваться будете лично вы.

Скорняков вздрогнул, его лицо побледнело, он судорожно кивнул, словно отстраняясь от края пропасти, что я ему только что показал. Но затем мой тигриный взор, хищный и пронзительный, скользнул дальше, остановившись на канцлере Российской империи. Он, Андрей Иванович Остерман, имел право затребовать от Министерства экономики не только средства, но и увеличение объема бумажных денег в обороте. Это была огромная власть, способная как спасти, так и потопить державу.

Нужно ли оставлять такую власть Остерману? Нужен ли мне Остерман?