Неподалеку от Каттегата.

18 октября 1726 года.

Морской бой — это не скоротечная стычка. Корабли долго приближаются друг к другу, маневрируют, обмениваются редкими, пристрелочными выстрелами. Порой от нетерпения некоторым так и хочется словно бы мысленно подтолкнуть свой корабль, чтобы тот как можно скорее уже приблизился к врагу и наконец решился исход… Это было время тягостного ожидания, когда каждый нерв натянут до предела, а секунды кажутся вечностью.

Но когда корабли всё же приближаются на дистанцию прямого выстрела, вот тогда время кажется, что стократно увеличивается в своей скорости. Каждый выстрел, каждый удар, каждый крик ощущался с невероятной остротой, растягиваясь в сознании, пока вокруг бушевал вихрь огня, дыма и смерти.

Именно в этот момент уже заработали русские штуцеры. Это были не просто стрелки, это были морские пехотинцы, обученные действовать в условиях морского боя, стрелять метко и быстро. Они слаженно отрабатывали пятёрками: три стрелка вели огонь, два других, находясь за их спинами, заряжали новые ружья, чтобы тут же передать их тем, кто отстрелялся.

Этот отлаженный механизм позволял поддерживать непрерывный, плотный огонь. Они отходили в сторону, предоставляя возможность выстрелить и своим товарищам, постоянно меняясь, создавая живую, смертоносную цепь.

Даже на таком большом корабле, как «Пётр Алексеевич», носовая часть не предполагала нахождение здесь большого количества людей, но благодаря дисциплине и тренировкам, ограниченное пространство использовалось с максимальной эффективностью. Каждая пятерка работала как единый организм, их ружья извергали смертоносный град пуль, нацеленных на офицеров и самых заметных бойцов противника.

Англичане тоже открыли стрельбу, отвечая на дерзкий русский вызов. Их мушкеты, хоть и менее точные, чем русские штуцеры, изрыгали снопы огня и дыма. Русские снайперы, укрывшиеся в вороньих гнёздах на мачтах, тут же перевели свой прицельный огонь на прислугу вражеских носовых орудий и на стрелков-англичан, пытаясь посеять панику и не дать им перезарядиться, а также на тех солдат с ружьями, что слишком смело показывались из-за бортов.

Расстояние такое, что и хороший мушкет не поможет, тут нужна особая пуля, что и точнее и дальше летит. У русских она была, у лаймов-англичан — нет.

Свист пуль стал ещё одним элементом этой адской симфонии, наполнившей воздух. Деревянные щепки летели от ударов пуль по мачтам и бортам «Петра Алексеевича», создавая иллюзию, что корабль сам медленно, но верно разрушается под градом огня.

Но русские были готовы. Опытные офицеры мгновенно давали команды на прикрытие, а штуцерники, уже набившие руку, не давали английским снайперам слишком долго наслаждаться своей позицией. Точные, быстрые выстрелы выбивали самых метких, заставляя остальных прятаться или рисковать головой.

Тем временем, два русских линейных корабля, идущих следом за флагманом — крепкий «Гангут» и более маневренный «Гельсингфорс», один из которых был полностью укомплектован шведами, нанятыми на русскую службу, — также начали методично обстреливать носовыми орудиями своих противников.

Их ядра, поднятые на палубу ещё до начала боя, теперь с грохотом вылетали из стволов, устремляясь к английским судам. Шведы, известные своей дисциплинированностью и боевым опытом, действовали с хладнокровием, достойным похвалы, их ядра летели с той же смертоносной точностью, что и у русских. Из таких же новейших орудий.

Нет, англичане не перестраивались. Они всё еще шли в кильватерной колонне, практически ровной линией, не нарушая устоявшегося порядка. Четко, как на параде.

Эта старая, проверенная тактика, идеально подходящая для обмена бортовыми залпами, оказалась фатальной в условиях, когда русский флот играл по собственным правилам.

Из-за такой формации получалось, что в этом бою могли участвовать только два головных английских корабля — флагман «Виктория» и следующий за ним — против трёх русских, активно использующих свою носовую артиллерию. А учитывая явное преимущество русского флагмана в огневой мощи носовых орудий, а также наличие усовершенствованных «единорогов» и «коронад», ещё до того момента истины, когда корабли окажутся бортами друг к другу для решающего обмена залпами, англичане уже получали немалый, а главное — невосполнимый урон.

Русский генерал-адмирал, сосредоточенный на управлении боем, не мог видеть, как налились кровью глаза английского адмирала сэра Чарльза Уэйджера, его противника. Он не мог слышать, как скрипят плотно сжатые его зубы, выражая отчаяние и ярость.

Грозный русский флотоводец тем более не мог читать мысли своего противника, который в этот самый момент терзался мыслью, что ещё недавно у него были дипломатические ходы, возможности сохранить своё лицо и заставить русских пойти хоть на какие-то уступки. Теперь же все эти возможности растворились в пороховом дыму, и оставался только один путь — битва, исход которой уже казался предопределённым. Английский адмирал чувствовал, как земля уходит у него из-под ног, как тают его шансы на победу. Его лицо, обычно невозмутимое, теперь было искажено внутренней агонией.

Он был опытным, видел многое, что для других скрытно. Гордость английского флота, его канониры, не имеют ошеломляющего преимущества. Русские научились в условиях качки стрелять. Их пушки… они дальнобойные, точные, их больше заявленных. Есть фальконеты, что стреляют картечью. В ближнем бою, как бы это не сыграло важнейшую роль.

А сейчас на это сражение смотрели многие. Далеко на горизонте, но достаточно близко, чтобы быть частью этого исторического момента, показался голландский офицер на своём флагмане, в сопровождении двух фрегатов. Он специально подошёл поближе, чтобы иметь возможность в зрительную трубу наблюдать за всем происходящим и тщательно анализировать тактику и ход боя.

Для голландцев, ведущих свою морскую политику, это была бесценная возможность изучить новые методы ведения войны. И то, как можно бить англичан. Вот-вот снова начнется англо-голландская война, ибо слишком много нерешенных вопросов между двумя морскими империями.

Датский адмирал Хольберг также вывел три корабля, на одном из которых он находился, и наблюдал за происходящим, словно бы это было не кровавое побоище, а какое-то состязание или грандиозное театральное представление, искренне болея при этом за русских, отмечая каждый их удачный ход, каждый меткий выстрел. Он видел зарождение новой морской силы и понимал, что скоро мир морей изменится навсегда.

— Бах! Бабах! — вновь ударили сразу две коронады, установленные на «Петре Алексеевиче».

Эти небольшие, но смертоносные, пузатые пушки, расположенные на носу, были специально созданы для ближнего боя. С этого расстояния, когда корабли уже были в нескольких десятках метров друг от друга и продолжали неумолимо сближаться бортами, русская картечь, выпущенная этими носовыми орудиями, устроила настоящий кровавый ужас на флагманском английском корабле.

Десятки мелких стальных шариков, словно град из ада, летели на уровне груди и головы уже изготовившихся к абордажу английских солдат. Они, ещё секунду назад полные решимости, теперь превратились в беззащитные мишени.

Каждый шарик картечи создавал прорубал себе просеку, и от него было практически невозможно укрыться. Кровь разбрызгалась по палубе, словно зловещая краска, летела в лица рядом стоящих, которым пока повезло не быть убитыми, измазывая лица англичан и попадая в глаза. От этого им приходилось в панике задумываться, как протереть свои органы зрения, ослеплённые кровью и болью, а не как воевать, держа строй и готовиться к схватке. Десятки тел рухнули на палубу, создавая горы мёртвых и раненых, их крики утонули в грохоте орудий.

И всё же два флагмана, «Пётр Алексеевич» и «Виктория», продолжали сближаться, казалось, уже намного быстрее. Неумолимо, шаг за шагом, они преодолевали последние метры, притягиваясь друг к другу. Их носовые части оказались параллельны друг другу, а русские штуцерники, пока что потеряв только пятерых, но уже успев нанести противнику куда больший урон, в упор стали расстреливать своих растерявшихся врагов. Каждое их движение было отточено до автоматизма, каждая пуля находила свою цель.

Коронады помогли, облегчили задачу русским стрелкам, но и русские люди падали, сраженные ответным огнем.

Орудийные порты обоих кораблей уже были открыты, словно широко раскрытые пасти чудовищ, готовых поглотить друг друга. Канониры, стоящие у своих пушек, только лишь ждали команды, когда начать убийственный обмен залпами. Их лица были покрыты копотью и потом, глаза лихорадочно блестели в ожидании.

Русский флагман выигрывал и здесь. Против тридцати шести бортовых орудий англичан, русские выставляли сорок, но ведь ещё и коронады были! Эти небольшие, но эффективные пушки, расположенные на тех же конструкциях с отъездными рельсами, на палубе позволяли им откатиться чуть подальше после выстрела и не мешать корабельным канонирам заряжать обычные пушки.

Хотя те были не совсем обычными, а усовершенствованными, с конусными каморами, что увеличивало скорость и безопасность заряжания, а также повышало дальность и точность стрельбы. Каждая русская пушка была на вес золота, и каждая была совершеннее, чем у противника.

Неожиданно для англичан, в борт английского флагмана, находящегося сейчас на расстоянии всего сорока шагов, полетели бутылки с зажигательной смесью. Это была не просто греческая смесь, а специально разработанный состав, подобранный таким образом, чтобы он не столько давал жару и огонь, сколько клубился едким, густым дымом.

Разбиваясь о борт, бутылки тут же вспыхивали, и в воздухе мгновенно начал распространяться тяжёлый, удушливый чёрный дым. Он стал проникать в английские бойницы, где и без того было душно, жарко и не хватало свежего воздуха, создавая идеальные условия для хаоса. Задушливый смог ослеплял канониров, вызывал кашель и рвоту, превращая внутренности корабля в адский котёл.

Дым, едкий и густой, забивался в лёгкие, вызывая удушье и панику среди английских моряков. Видимость резко падала, и англичане, застигнутые врасплох, не могли понять, что происходит, их строй и дисциплина начали пошатываться.

И тут началось… Грохот, словно сам ад разверзся, сотряс воздух. Два флагманских корабля, «Пётр Алексеевич» и «Виктория», практически синхронно извергли свои заряды. Десятки ядер с визгом прорезали плотный воздух, неся смерть.

Но русские добавили к этому ужасу ещё одно измерение: картечь из коронад, словно шторм из тысяч стальных горошин, обрушилась на борт английского флагмана, превращая его в мясницкую лавку.

Страх был осязаем, он пропитал влажный морской воздух. Оба исполина, объятые пламенем и дымом, совершили залп, содрогнулись и глубоко накренились на противоположные стороны, казалось, вот-вот опрокинутся, поглощенные пучиной. Казалось, гравитация потеряла власть над ними.

Но скрип и стоны деревянных конструкций удержали их, и с медленным, мучительным усилием они вновь выровнялись, возвращаясь в шаткое, но устойчивое положение. Оценить происходящее в этот первозданный момент хаоса было решительно невозможно. Это был не бой, это было апокалиптическое столкновение стихий.

Дым от сожжённого пороха не просто затянул оба корабля, он стал непроницаемой, едкой пеленой, которая душила и ослепляла. Из этой ядовитой мглы, словно из враждебного тумана, продолжали лететь щепки — не просто деревянные обломки, а заточенные осколки, с удивительной лёгкостью разрезающие ткань и плоть, впивающиеся глубоко, оставляя после себя рваные раны.

Крики агонии, стоны раненых, сухой треск мушкетных выстрелов, заглушаемый громом пушек — всё это слилось в оглушительную, неразборчивую симфонию разрушения. Разобрать, кто кого и где, кто враг, а кто свой, было практически невозможно.

Практически… Но не для всех. Если бы не изнурительные, порой доводящие до изнеможения тренировки, которые, к удивлению многих матросов и офицеров, с пугающей точностью воспроизводили тот самый ад, что сейчас разворачивался вокруг. На учениях никто и представить не мог, что подобный ужас окажется реальным. Тогда в него не верилось, казалось преувеличением, но сейчас каждое движение, каждый инстинкт, отточенный до автоматизма, спасал жизни.

Командиры, несмотря на весь этот кошмар, не растерялись. Их голоса, сорванные от крика, резали воздух, пробиваясь сквозь грохот. Матросы и солдаты, лишенные зрения в дыму, ориентировались уже по интонации, по знакомым обертонам, а порой и по тем самым «красочным» выражениям, к которым они привыкли — и что бы тут могли поделать без исконно русского мата? — находили друг друга.

В этом кромешном дыму можно было не увидеть своего товарища, но при этом почувствовать твёрдое, надёжное плечо рядом. Вспоминались тренировки с завязанными глазами, где каждый учился чувствовать пространство, своих собратьев по оружию. Так что каждый солдат, каждый орудийный расчёт интуитивно знал своё место, свою «точку», и не покидал её, оставаясь со своим плутонгом, чтобы продолжать сражение, даже если мир вокруг рушился.

Может, именно поэтому русские выстрелы в сторону английского корабля звучали более слаженно, более ритмично, чем могли ожидать враги. Может, именно поэтому русские абордажные кошки первыми взметнулись в сторону английского флагмана с лязгом цепей и глухим стуком железа, начиная неотвратимо притягивать два изувеченных корабля друг к другу.

На английском же корабле, помимо всего прочего, стало невыносимо скользко. Палуба была залита кровью, перемешанной с осколками дерева и внутренностями, превращаясь в смертельную ловушку. Коронады, обрушившие такой мощный стальной огонь на головы англичан, сделали своё дело: даже бравые английские офицеры, повидавшие на своём счету не одно сражение, те, кто, казалось, с усмешкой смотрел смерти в глаза, начали откровенно теряться в обстановке, которую они даже в самых мрачных кошмарах не могли предвидеть. Их непоколебимая британская выдержка давала трещину.

Половина экипажа английского флагмана, включая усиленные абордажные роты, была выкошена этим сокрушительным залпом, предшествующими, работой снайперов в вороньих гнездах и солдат на палубе. Английские тела, изуродованные картечью, превратили палубу в живой ковёр из мяса и костей, преграждая путь и деморализуя оставшихся в живых.

Дым постепенно рассеивался, являя взору жуткую картину. Солдаты с упорством, достойным лучшего применения, тянули канаты, притягивая оба корабля друг к другу. Было уже видно, что и русский корабль имел зияющие дыры выше ватерлинии, а одна из его мачт была практически снесена, держась лишь на обрывках снастей, но английский флагман выглядел как настоящее решето, изрешечённое ядрами и картечью. Вот только потопить такой мощный корабль можно было лишь двумя способами: либо полностью лишить его сопротивляющегося экипажа, либо попасть в пороховую комнату, эту смертоносную камеру, полную взрывчатки.

— Бах! Бабах! — между тем, «Пётр Алексеевич» дал полный залп ещё и левым бортом, отправляя очередную порцию ядер и картечи в сторону другого противника.

Ближайший английский линейный корабль, кроме «Виктории», находился на таком расстоянии, с которого, по всем морским правилам, никто не стреляет — нужно было сблизиться. Вот только новые русские пушки били всё равно чуть дальше, чем у англичан, поэтому попадания были… На излёте, но когда трещит борт, когда из сорока ядер всё же шесть прилетают прямо на палубу, еще некоторые выше ватерлинии, сея смерть и разрушения, мало кто сможет сообразить, насколько серьезная эта угроза от русского корабля.

И вот на том линкоре, который был сестрой-близнецом английского флагмана, явно растерялись. Они готовились к тому, что следующий, чуть позади русского флагмана, другой русский линейный корабль ещё только огрызается носовыми орудиями, а тут оказывается, что уже прилетело и в борт от самого «Петра Алексеевича», который уже должен был быть занят схваткой с «Викторией». Эта внезапная атака с фланга полностью сломала их ожидания и боевой порядок.

Корнелиус Крюйс усмехнулся. Этот неожиданный залп «Петра Алексеевича» сильно помог другому русскому линейному кораблю, который теперь беспрепятственно заходил в стратегически важное положение между русским флагманом и английским линкором, готовясь к собственному, сокрушительному удару.

Между тем, англичане на «Виктории», те, кто остался на ногах, или пытался подняться, не собирались сдаваться. Несмотря на хаос, гордость и упрямство держали их на ногах.

Они, шатаясь, выстраивали живую линию из уцелевших матросов и солдат, стягиваясь перед своим командующим адмиралом Уэйджера, создавая последнее, отчаянное ограждение из плоти и крови.

Другие подразделения, несмотря на ранения и контузии, уже были готовы к кровопролитной схватке на палубе, где каждый квадратный фут был залит кровью и усыпан щепками. Английские офицеры, бледные, но с горящими глазами, отчаянно пытались сбить из оставшихся живых солдат подразделения по десять человек, чтобы иметь возможность осуществлять залповую мушкетную стрельбу — их последний, отчаянный тактический приём. На это, впрочем, они тратили драгоценные мгновения, которые русские штуцерники использовали с убийственной эффективностью.

Пули, выпущенные с холодным расчётом, прежде всего находили таких инициативных офицеров, оставляя английских солдат в недоумении, растерянности и ужасе: без команды, без ориентира они не знали, что же им делать, их боевой дух испарялся с каждым убитым командиром.

— Ба-ба-бах! Бах! — часть уцелевших пушек с русского корабля, отяжелевших от пороховой гари, с ревом выстрелила в упор по англичанам, которые также формировали новые артиллерийские команды и уже, надрываясь, начали заряжать свои пушки.

Ядра, выпущенные почти в упор, разносили на куски их расчёты, превращая людей в кровавое месиво, не оставляя им ни единого шанса.

Выучка… Беспощадная, отточенная до совершенства. Англичане не смогли продемонстрировать такой класс, после того, как лишились многих, как в порты проникал удушливый газ… Такую дисциплину и хладнокровие, чтобы опередить русских хотя бы на голову, не говоря уже о целом корпусе, можно было бы добиться, если не хитрости.

Паника англичан, их разобщенность в бою, их растерянность перед лицом такого организованного хаоса были фатальны. А учитывая техническое превосходство русских пушек, их дальнобойность и скорость перезарядки, уже не оставалось сомнений, чей флагман выйдет победителем из этого адского пекла. Битва превращалась в бойню.

А тут ещё и с правого борта, словно предвестник неминуемой гибели, русский линейный корабль «Гельсингфорс», полностью укомплектованный шведами под русским флагом, стал медленно, но уверенно подходить к английскому флагману. Его силуэт, вырисовывающийся из дыма, был недвусмысленным предзнаменованием. Он шёл наперерез, чтобы окончательно запереть «Викторию» и не дать ей возможности маневрировать. Хотя как маневрировать, если команды почти не осталось, хоть и мачты почти целы и вода не затекает в трюмы.

Генерал-адмирал Крюйс, с измазанным копотью лицом и потускневшим взглядом, в это время вылез из своего убежища на полуразрушенном мостике, его мундир был порван, а парик сбит набок.

— Капитан, живой? — спросил он первым делом.

— Я здесь, ваше высокопревосходительство, живой, — тут же сбоку ответили генерал-адмиралу.

Корнелиус только кивнул и стал наблюдать за тем, как ведут себя остальные английские корабли. Честная дуэль, похоже будет не такой и честной. Англичане рискуют, что их обвинят в бесчестии. А это очень сильно…

Его сердце сжалось от боли и ярости — английские корабли, что стояли только что вдали, явно не поломали строй, их манёвры были хаотичны, и теперь они готовы были свалиться в бессмысленную свалку, в отчаянных, но плохо скоординированных попытках выручить свой флагман. Каждый их промах лишь приближал их к поражению.

Но проблема англичан заключалась в том, что теперь они могли заходить только чуть сбоку и с тыла, попадая под огонь других русских кораблей. И даже для этого нужно было менять конфигурацию парусов, да ещё и ветер, словно издеваясь, постоянно менялся, заставляя их совершать резкие развороты, что не всегда лучшим образом сказывалось и на команде, и на целостности корабля, ослабленного предыдущими стычками. Скрипели мачты, рвались снасти, слышались крики испуганных матросов, падающих с реев.

С другой же стороны, не дремали другие русские линейные корабли и фрегаты, которые шли на перерез, прикрывая ударную группу — этот стальной морской кулак, который уже прямо сейчас входил в историю и будет обсуждаться представителями всех флотов морских держав как образец тактического превосходства и беспощадной силы. Они образовали неприступную стену, не давая английскому флоту даже приблизиться к агонизирующей «Виктории».

— Предложите сдаться! — прокричал капитан первого ранга, его голос, несмотря на усталость, звучал резко и отчётливо. Его взгляд был прикован к кучке английских офицеров, которые всё ещё отчаянно пытались прикрыть своего адмирала.

Некоторые из коронад, временно замолчавшие, но всё ещё заряженные, были нацелены именно на ту группу офицеров и матросов, которые своими телами, своей живой стеной прикрывали гордо стоящего за их спинами английского адмирала. Стволы их мрачно смотрели на обречённых.

И только такое предложение поступило… На русском флагмане скрупулёзно изучали системы оповещения, свойственные английскому флоту, их флажные сигналы. Поэтому очень быстро были развёрнуты флажки таким образом, чтобы прозвучала совершенно недвусмысленная команда для англичан: «Приказываю остановиться».

Одновременно с этим к одной из шлюпок на борту русского флагмана, которая чудом уцелела, подошли матросы с большим белым флагом. Они уже всем своим видом, каждым движением показывали, что готовы спустить лодку для предложения о сдаче. Это был последний, милосердный жест перед окончательной расправой.

Но ответом на это предложение стал беспорядочный, яростный залп именно по этой лодке. Разнесённые в щепки доски, крики, разлетающиеся осколки и кровь. Четыре русских матроса, несших белый флаг мира, погибли мгновенно, превратившись в окровавленные куски мяса. Это был яркий, жестокий и окончательный ответ англичан. Они предпочли смерть сдаче.

— Сметите этот мусор с палубы нашего корабля, — с ледяной яростью произнес генерал-адмирал, его голос звучал низко и зловеще, не повышаясь, но от него по спине пробегал холодок.

Он хотел было уточнить, какой именно «наш корабль» он имел в виду, но к его удивлению капитан первого ранга понял без слов. Речь уже шла о русском призе — бывшем флагмане синего английского флота, линейном корабле «Виктория». Его судьба была решена.

Загремели коронады, сбрасывая с себя остатки дыма и вновь извергая огонь. Их ядра и картечь обрушились на то последнее ограждение из живых, но быстро становившихся мертвыми людей. Это был не бой, а хладнокровное уничтожение. В какой-то момент, когда дым вновь немного рассеялся, пошатнувшись, но устояв на ногах на залитой кровью и обломками палубе бывшего флагмана английского флота, остался стоять только адмирал Чарльз Уэйджер. Он был один среди мёртвых и умирающих. Стоял на ногах.

Через пронзительную боль, терзавшую его правую руку, английский лорд извлёк свою шпагу, переложив её в левую. Всем своим видом, каждым напряжённым мускулом, показывая, что он готов сопротивляться до последнего вздоха, даже если это будет бессмысленно. Его взгляд был твёрд, его воля не сломлена.

Но на борту уже были русские морские пехотинцы. Они, словно призраки смерти, добивали всех англичан, кто был ранен, контужен, но ещё мог прийти в себя и оказать хоть какое-то сопротивление. Их штыки и укороченные сабли безжалостно завершали начатое. Бойня закончилась, начался захват и умерщвления.

На палубе «Виктории» развернулись все же локальные схватки. Англичане, даже раненые, даже обреченные, отчаянно сражались, умирая за свой флагман, за честь короны. Они являли собой тот образец мужества, который должен быть на любых кораблях любых держав, претендующих хоть на какой-то пирог Мирового океана. Их последние мгновения были полны отчаянной, обреченной храбрости, достойной восхищения.

Морской пехотинец лейтенант Батюшкин, чья молодая, но уже закаленная в боях душа горела желанием отличиться, первым подошел к английскому адмиралу. Уэйджер, стиснув зубы, с искаженным от боли лицом, приготовился умереть с клинком в руках.

Но Батюшкин, который с фанатизмом относился к фехтованию и мечтал стать лучшим мастером клинка по всей России, выиграть объявленный турнир императора, даже обрадовался. Ему выпал редчайший шанс схлестнуться не с рядовым офицером, а с самим английским адмиралом, чье имя наверняка было на слуху. Это был не просто бой — это была дуэль, которая войдет в его личную историю.

Вот только первый же выпад англичанина, несмотря на его ранение и возраст, оказался неожиданно резким и точным, заставив молодого лейтенанта при уходе с вектора атаки англичанина, пошатнуться и упасть на одно колено. И был бы адмирал здоров… Но это единственное, на что был способен в этом состоянии сэр Уэйджер. Ранение дало о себе знать и он завалился на бок.

Русский офицер, быстро поднявшись, злясь на себя, не дав адмиралу шанса, резко выбил ногой шпагу из левой руки Уэйджера. Блеснувший клинок с лязгом отлетел по скользкой палубе. Батюшкин не помог англичанину встать; он, горя глазами, прежде всего направился за своим трофеем — той самой шпагой, которую всем сердцем желал оставить себе, как доказательство этой неожиданной и столь желанной победы.

Генерал-адмирал Российской империи, Корнелиус Крюйс, наблюдавший за всеми этими действиями с борта «Петра Алексеевича», в первые мгновения был полностью поглощен завершением захвата английского флагмана.

Он не сразу заметил, что корабли английского флота, которые по договоренности не должны были участвовать в этом сражении и оставались на достаточно большом расстоянии — таком, что даже с попутным ветром добраться до схватки потребовалось бы минут сорок — что все они стали приходить в движение. Их паруса начали наливаться ветром, а корабли медленно, но неуклонно разворачивались.

Тратились драгоценные минуты на то, чтобы взять нужный курс, согласовать действия с другими английскими кораблями в условиях нарастающего беспорядка. Но впереди, по всему было видно, возможно будет жесточайшая бойня.

— Доложить о готовности корабля и дальше действовать, — приказал генерал-адмирал, когда пересел к биноклю, своим все ещё зорким взглядом оценивая обстановку у соседей. Он видел хаос.