Неподалеку от Каттегата.

18 октября 1726 года.

Командующий всем русским флотом, Корнелиус Иванович Крюйс, стоял на высоком юте флагманского корабля, его суровое, обветренное лицо было сосредоточено. Ветер трепал седые волосы, а глаза, видевшие слишком много штормов и битв, внимательно следили за работой матросов и офицеров.

Ему было с чем сравнивать — и эта мысль была тяжелее, чем корабельные канаты. Он помнил совсем иные картины. Юношей, ещё до того, как его судьба привела в русскую службу, он сам был пиратом. Перед его внутренним взором проносились дни безжалостного разграбления торговых судов, безумный визг флейт и сабель, хаотичная, но смертоносная слаженность морских разбойников, каждый из которых знал свою хищную роль. Тот дикий, звериный порядок казался абсолютной противоположностью той строгой, отточенной дисциплине, что царила сейчас на палубе.

Крюйс стоял у истоков русского флота, и до сих пор помнил непередаваемую сложность первых лет. Собрать хотя бы одну профессиональную команду матросов и офицеров для первых русских кораблей казалось невозможным. Нехватка личного состава была катастрофической.

И как же эти люди, несомненно отважные, первые, поистине морские воины русского царя, отчаянно старались перекрыть отсутствие профессионализма яростной, граничащей с безрассудством и фанатизмом отвагой. Он видел, как они шли на верную смерть, просто чтобы доказать свою преданность, как учились на ошибках, оплаченных кровью.

Сейчас всё было иначе. Однако, был и период, совсем недавно, когда Крюйс наблюдал, как государь, словно уставший от собственной непоколебимой воли, охладел к своему «главному детищу жизни», как он когда-то называл флот. Корабли, гордо стоявшие на причалах, начинали гнить, их доски стонали под натиском времени и сырости. Новые верфи продолжали трудиться, но строительство шло вяло, без былого рвения, что царило ещё пятнадцать лет назад, когда корабелов было меньше, а опыта — и подавно. Тогда горели глаза, а после — лишь рутина, ленивая, обыденная, без огня и мотивации. Полтора года назад император резко вернул этот азарт.

Корнелиус, человек прагматичный и умудренный жестоким опытом, прекрасно понимал, что в России многое зависит от того, насколько пристально государь смотрит за теми или иными вещами. Если царское око было обращено на флот, то ни один чиновник, ни один подрядчик не посмеет с риском для собственной головы, или даже перспективой быть посаженным на кол, откровенно воровать, игнорировать свои обязанности или предаваться лености. Царский гнев был страшнее морской бури.

Но как только государь, казалось, потерял цель в жизни после победы над шведами, когда великая цель была достигнута, а новая ещё не обрела чётких очертаний, его стало чаще одолевать меланхолия. Император всё глубже погружался в запои, его пиры становились всё более безудержными, словно он пытался заглушить внутреннюю боль. Смерть собственного сына, Алексея, конечно же, глодала русского императора, истощая его изнутри. Он не был сложен из стали, как многие думали; под грозной внешностью скрывался человек, истерзанный потерями и бесконечной борьбой.

И вот, словно по наитию, произошло чудо, когда государь, как шептались во дворце, был исцелён Пресвятой Богородицей. В это Корнелиус Иванович, рациональный голландец, всё больше начинал верить, и даже раздумывал над тем, чтобы принять православие всей своей душой, ощущая некое высшее провидение. Это стало тем поворотным моментом, что дал новый, мощнейший толчок к развитию флота.

Такой, что даже старик Корнелиус Крюйс словно бы помолодел лет на тридцать, и с прежним юношеским азартом принялся за новое дело. Он нутром чувствовал, что вот оно, именно сейчас, в этот период, и есть то главное предназначение, ради которого Господь Бог направлял этого человека, и волей судьбы он оказался именно в России.

Никогда прежде не было такого мощного финансирования, никогда такого всеобъемлющего контроля. Впрочем, достаточно было лишь задать нужный вектор и создать соответствующее настроение для корабелов, чтобы они с утроенным азартом принялись выполнять все заказы. Конечно, оплата и договоры с корабельными верфями были продуманы с поразительной хитростью: самим подрядчикам было крайне выгодно строить корабли быстро и качественно, потому что государственная приёмка была беспощадна. Если корабль «завернут», то последствия будут крайне болезненными — и не только физически. Верфь могла полностью сменить руководство, и даже самых работников, лишив их куска хлеба и чести.

На самом деле, в Европе всё ещё считали, что России до сих пор не хватает корабельных дел мастеров, хорошего леса, других компетенций. И поэтому европейские инженеры и плотники рвались на работу в русские земли. Они ехали с огромным желанием и наивной верой, что заработают баснословные деньги, смогут достаточно скоро, может быть, лет через пять, вернуться к себе домой богатыми и соответственно уважаемыми людьми, не подозревая о всех суровых реалиях новой, стремительно строящейся империи.

На верфях же кипела работа, не прекращавшаяся ни на минуту. День и ночь, без устали, стучали молотки, заглушая прибоя. В воздухе висели крики корабельных мастеров, смешанные с забористой бранью, едким дымом вареных смазочных составов на основе смолы и раскаленным запахом железа. Казалось, сама земля стонала под этим нескончаемым натиском. Ночи на верфях были настолько светлы от бесчисленных костров и жаровен, что их пылающее освещение порой казалось ещё более ярким и пронзительным, чем скудный свет северного солнца. Тени плясали, выхватывая из темноты исполинские остовы строящихся кораблей, похожие на скелеты доисторических чудовищ, готовых восстать из небытия.

Конечно, разводить такие мощные костры в непосредственной близости от деревянных гигантов было смертельно опасно — одна искра могла обратить месяцы труда в огненный ад. Потому была принята строжайшая «Резолюция безопасного труда», свод правил, написанных кровью прежних ошибок. Любое, малейшее отступление от предписанного каралось немедленно и беспощадно. Штрафы были драконовскими, а для особо злостных нарушителей — показательное наказание, чтобы ни у кого не возникло даже мысли пренебречь безопасностью. Каждый взмах топора, каждый удар молота был под присмотром.

И вот сейчас, флагман всего российского флота, величественный «Наследник престола Пётр Алексеевич», словно живой хищник, неумолимо приближался прямо к середине кильватерного строя. Он врезался в него, рассекая волны с уверенностью, которая приводила в полное замешательство ошарашенных английских офицеров. Их лица, до этого надменные и самоуверенные, исказились недоумением при виде такого непонятного и дерзкого маневра. В голове Корнелиуса Крюйса вихрем проносились мысли, сплетаясь в сложный узор из стратегических расчетов, давних воспоминаний и предвкушения боя.

У Крюйса, адмирала-теоретика и практика, был целый штат штабистов-аналитиков, собранных из опытнейших людей. Во главе этого уникального отдела бывший командующий, граф Федор Матвеевич Апраксин, ныне находившийся на пенсии, но, к счастью, ещё живой и проницательный. Немало трудов стоило Крюйсу убедить старого графа не прозябать бесцельно в своём поместье, предаваясь меланхолии и ностальгии, выпивая срываться на прислуге, вымещая на них злобу за «недооцененность». Сейчас он возглавил аналитический отдел флота. Он рисовал картины будущего величия, играл на чувстве долга и славы.

И удивительно, как старик Апраксин, с его, казалось бы, угасающей энергией, ухватился за эту идею! Пребывание в бездеятельности около полугода, когда вокруг творились такие грандиозные события, сильно тяготило его, словно ржавчина разъедала некогда острый ум. Ноги уже начинали отказывать, а дух угасал. И вот, едва получив назначение, а главное — услышав похвалу от самого государя за то, что «старик не отказался от дела», Апраксин словно помолодел! Ноги стали крепче не по дням, а по часам, и он стал носить уже кажущееся не таким старым тело с прежней офицерской выправкой, порой до глубокой ночи просиживая над картами и донесениями.

Аналитики, возглавляемые вновь обретшим силы Апраксиным, выдали отчёт, что нынешний русский флот, хоть и молод, по многим параметрам превосходит английский. Он, конечно, был ещё несколько хуже голландского, но это если брать не только по боевым тактикам, а учитывать ещё и мировую репутацию, устоявшуюся славу, готовность к самопожертвованию, а также общее количество вымпелов.

У голландцев кораблей было больше, чем у англичан, хотя многие из их судов постоянно курсировали по мировому океану, охраняя разбросанные колонии. Тем не менее, можно было в Амстердаме в один момент заметить более двух сотен различного рода кораблей — и это были бы не столько военные, но и военно-торговые. До сих пор казалось, что голландская колониальная экспансия нерушима и является самой великой в мире, хотя все отмечали, что англичане стремятся потеснить голландцев, и делали это пока что вполне успешно, методично отгрызая кусочки их влияния.

Над палубой раздался резкий, сухой окрик, прорезавший шум ветра и скрип снастей:

— Могу работать! — прокричал командир штуцерников, шестеро из которых засели в одном из двух специально оборудованных гнёздах, ранее предназначавшихся для дозорных.

Чуть пониже самого верхнего находилось и другое, такое же зловещее для врага, хотя англичане так и не поняли, зачем… Оба гнезда были значительно шире обычных, дополнительно укреплены толстыми досками и металлическими полосами, словно крошечные крепости, парящие в воздухе. Между ними была перекинута надёжная лестница, чтобы, в случае прицельного огня неприятеля по одному из гнёзд, стрелки могли быстро переместиться на другое.

Внутри каждого, в тесноте и напряжении, находились по три стрелка. И это были непростые бойцы, а настоящие виртуозы. Не моряки, и даже не морская пехота, которая хотя бы периодически выходила на учения вместе с кораблём, чтобы привыкнуть к морским реалиям.

Этих отобрали специально, с экспериментального полигона под Петербургом, где они демонстрировали исключительную меткость и развитые навыки стрельбы из винтовок с оптическими прицелами — невиданная диковинка для морских сражений. Морская болезнь порой поражала некоторых из них, выбивая из колеи, но их уникальные, почти мистические способности к точной стрельбе перевешивали все недостатки. Они были живыми, дышащими инструментами смерти, готовыми в любой момент нанести удар с хирургической точностью.

— Разрешаю выбирать цели самостоятельно, бить по офицерам, — тихо, почти шепотом скомандовал командующий, и его голландский акцент был едва слышен за шумом ветра.

Но приказ тут же был подхвачен громкими, зычными голосами. Переведенный на русский язык, он волной прокатился по палубе, достигнув стрелков. В ответ на это, из вороньих гнёзд раздался сухой щелчок затворов и легкий скрип приклада, приложенного к плечу. Стрелки, словно не замечая качки, приступили к работе, их взгляды уже были прикованы к английским судам.

Английские корабли, не сбавляя хода, приближались. Ветер был скорее на их стороне, надувая паруса и придавая им ускорение. Расстояние между флотами стремительно сокращалось, и теперь составляло около шестисот шагов. Армейские стрелки, для которых мили были чужды, отсчитывали дистанцию привычными шагами, точно зная пределы своего оружия.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучали первые, сухие выстрелы, открывшие это противостояние.

Корнелиус Крюйс улыбнулся. В зрительную трубу он видел, что как минимум две пули нашли свои цели. Оба попадания пришлись в офицеров. Нет, скорее не в высокопоставленных командиров, а в незрелых мичманов, едва вышедших из мальчишеского возраста.

Мелькнула мысль, что ему жаль этих мальчишек. На русском флоте встретить откровенного подростка или даже мальчика одиннадцати-двенадцати лет было, в принципе, невозможно. Ну или это случалось настолько редко, что не являлось серьёзным явлением, достойным обсуждения.

А вот в английском флоте могли служить мальчишки от девяти лет. Причем это в большей степени касалось именно офицерского состава. Английские дворяне отправляли своих отпрысков на флот, образно говоря, почти тогда, когда те начинали ходить и говорить.

И удивительно, что английский флот от этого не терял силу, а только прибавлял её. Из этих откровенных мальчишек, если они всё же поборются со своей психикой, не сойдут с ума, не утонут, не получат серьёзную какую-либо травму, с которой невозможно будет нести службу, не будут забиты своими командирами… то скоро из них получались такие морские волки — опытные, грамотные, что когда они ещё и проходили теоретическое обучение в навигацких школах, то прекрасно понимали всё то, чему их учат, и схватывали знания на лету.

— Бабах! — первыми не выдержали артиллеристы флагмана английского флота, корабля «Виктория».

Один из офицеров, которых достали русские снайперы был как раз артиллерист, командующий носовой корабельной артиллерией Виктории.

Два их носовых орудия выстрелили в сторону русского флагмана Балтийского флота, который, чуть заходя вперёд, шёл в окружении, словно бы в пехотном каре других линейных русских кораблей.

Носовые пушки противника были небольшими, и одно ядро и вовсе не долетело, плюхнувшись в воду с безвредным всплеском. Другое ударило ниже ватерлинии русского флагмана, но пробить толстую деревянную обшивку, закаленную по особой русской технологии, ему не удалось. Слышался лишь глухой удар и треск древесины, которая, однако, выдержала.

На русском флагмане также были носовые орудия, и их было целых четыре. Точнее сказать, две корабельных пушки типа «Единорог К1» и две уменьшенных коронады, типа «Дробовик 2М». Для того чтобы это всё поместилось в носовой части, необходимо было сделать небольшую, но грамотно спроектированную надстройку и удобную конструкцию.

Здесь, по рельсам, отъезжали «Единороги», предоставляя возможность и себе сделать перезарядку, и не мешать, не толпиться тем, кто заряжает «Дробовик 2М». Такая конструкция, столь гениально простая и эффективная, была придумана самим Михаилом Васильевичем Ломоносовым, чья пытливая мысль не ограничивалась лишь наукой. Пока можно сказать, что он и вовсе гениальный инженер, ученик Нартова, а не ученый. Но близится время, когда Ломоносов продолжит обучение фундаментальной науке.

Уже по второму выстрелу делали меткие стрелки, выглядывая только лишь им известные, отчётливо видимые в оптические приборы цели. Поручик морской пехоты, которому было поручено командовать носовой артиллерией вместе со стрелками, которые тоже здесь рядом располагались и уже тоже могли бы открывать огонь, поглядывал на приближающегося противника. Он не спешил, дожидаясь идеального момента.

— Капитан, — спокойно, рассудительно, словно бы ничего не происходило и вокруг не гремели пушки, обратился командующий к капитану флагмана. — Моя слава в том, что мы уже делаем, и то, что сделали, готовясь к этому сражению. Я не буду забирать больше ваш хлеб. Сожрите англичан, вас этому учили! Вы мне лично сдавали экзамен.

Капитан первого ранга, чьё имя пока оставалось в тени генерала-адмирала, просиял от радости. Это была не просто улыбка, а целый фейерверк эмоций, вспыхнувших в его обычно сдержанных глазах. Была у него всё-таки некоторая червоточинка в душе, постоянное, зудящее чувство дискомфорта, когда он наблюдал за тем, как всем — абсолютно всем, даже его собственным кораблём, флагманом «Пётр Алексеевич» — командует Корнелиус Иванович Крюйс.

И ничего с этим поделать он не мог, хотя по строгому флотскому регламенту кораблём командует исключительно капитан. Но как можно было возражать тому человеку, которого ты с юности считаешь живой легендой, одним из столпов нового русского флота? Пусть его и сильно гложет, что эта самая Легенда не увидит, насколько он профессионален, ведь присутствие Крюйса не даёт возможности реализоваться в полной мере, проявить свои навыки и таланты. Это было как служить под началом Бога морей, но быть вынужденным оставаться в его тени, не имея шанса доказать свою собственную ценность.

И вот теперь — этот жест. Команды капитана посыпались как из рога изобилия, освобождённые от невидимых пут сдержанности. Если Крюйс смог ещё выждать секунд пятнадцать-двадцать, прежде чем отдать приказ на удар носовой артиллерии по флагману английского флота, то Капитан, сгоравший от нетерпения и желания действовать, сделал бы это ещё минуту назад, а то и раньше. Каждый миг промедления казался ему упущенной возможностью, секундой, подаренной врагу.

Между прочим, генерал-адмирал прекрасно это понимал и видел, проницательным взглядом оценивая амбиции и профессионализм своих подчинённых. Он прекрасно осознавал внутреннюю борьбу капитана, его жажду проявить себя. Сказывался опыт прожитых лет и наблюдение за многими морскими офицерами, оценивая каждого из них, кто был в резерве на должности капитанов кораблей.

Поэтому, отдавая бразды правления командованием подающему надежды капитану первого ранга, Крюйс делал это не только из тактических соображений, но и как мудрый наставник. Он знал: если этот человек справится со всеми поручениями, если генерал-адмиралу понравится то, как он поведёт бой, то уже завтра этот Капитан станет контр-адмиралом. Это был не просто приказ, это был вызов и обещание, шанс, которого он ждал всю свою флотскую жизнь.

— Бах! Бабах! — разорвав рёв ветра и плеск волн, ударили два «Единорога» — корабельных орудия первой конструкции.

И хотя по слухам, что ширились по флоту, скоро, зимой, ближе к весне, должны были начать устанавливать уже какую-то вторую конструкцию, более усовершенствованную, нынешние «Единороги» демонстрировали свою грозную мощь. Каждое орудие было произведением инженерного искусства, тяжёлое, но идеально сбалансированное, способное метать свои чугунные снаряды с удивительной точностью и дальностью. Их мощный рёв сотрясал палубу под ногами, а клубы едкого порохового дыма на мгновение окутали носовую часть, прежде чем были подхвачены ветром.

И эти, пусть и «старые», пушки били более точно, дальше, чем английские. Их смертоносный груз, разогнавшись по длинному стволу, устремился к цели, неся гибель.

Два ядра, выпущенные из носовых орудий «Петра Алексеевича», ударили по английскому кораблю «Виктория». Первое ядро, залетев по навесной траектории, ударилось о палубу, проламывая её с ужасающим треском.

Место удара превратилось в фонтан из щепок и обломков. Две толстые дубовые доски от этого удара резко поднялись вверх, словно гигантские, невидимые кулаки, подбрасывая и сильно ударяя сразу четверых английских бойцов, которые как раз изготовились для абордажного боя, держа в руках абордажные сабли и пистолеты.

Их радостные лица, ещё секунду назад полные предвкушения, исказились гримасами боли и удивления. Ещё трое англичан получили разной степени ранения от разлетающейся в разные стороны щепы, которая с силой врезалась в плоть, оставляя глубокие порезы и ссадины. Крик боли смешался с шорохом обломков, падавших на палубу.

Ещё одно ядро «Единорога» попало прямо в бабскую морду, искусную, но от того не менее уродливую фигуру, вырезанную из дерева, которая до этого грозно смотрела на русских моряков, предвещая им скорую погибель.

Она была олицетворением английской дерзости, вызовом, брошенным в лицо русскому флоту. Теперь же она, казалось, вопила в беззвучном ужасе, разлетаясь на куски. Деревянная голова раскололась с глухим стуком, обнажив гнилую древесину и рассыпавшись на десятки фрагментов, один из которых, кажется, даже угодил в офицера, стоявшего на юте, но тот был слишком далеко, чтобы получить серьёзные ранения.

И до конца так и не было понятно, какой же удар на самом деле является более значимым в начале этого сражения: тот, который ранил сразу семь английских солдат, готовящихся к абордажному бою, физически ослабив противника, или тот, кто искорёжил бабскую морду, на которую нет-нет, но и засматривались те матросы и даже офицеры, которые стояли в носовой части русского флагмана.

Суеверий в России ещё было слишком много, на флоте же их было как бы не вдвое больше. Каждый моряк, от юнги до старого боцмана, верил в приметы, в добрых и злых духов моря, в то, что деревянная фигура на носу корабля — это его душа и защитник.

Так что даже поручик морской пехоты, командующий носовой артиллерией, человек военный и прагматичный, и тот чуть было в голос не рассмеялся, увидев, насколько оказалось обезображенным лицо только что грозной женщины, вырезанной из дерева и разукрашенной в тёмные, зловещие цвета. Этот символический удар, несомненно, подкосил дух английских моряков сильнее, чем несколько раненых.