Каттегат. Пролив.

18 октября 1726 года.

— Господин Генерал-адмирал, иначе было никак? — голос Адмирала Александра Гордона, заместителя Корнелиуса Крюйса, прозвучал приглушенно в промозглом предрассветном воздухе.

Они стояли на набережной, где легкий туман еще цеплялся за мачты стоящих на рейде кораблей, словно призрачные руки, не желающие отпускать. Первый человек в Русском флоте после императора, генерал-адмирал не спешил отвечать на этот вопрос, его взгляд был устремлен куда-то поверх волн, к едва различимому силуэту «Наследник Петр Алексеевич» — его нового флагмана, новейшего линейного корабля.

Прямо сейчас внутри генерал-адмирала бушевала своя война, бескомпромиссная борьба за то, с каким настроением подойти к этому грядущему морскому сражению. С одной стороны, даже высшее командование флотом прониклось всеми теми новшествами, что в последний год обильной рекой поступали на русские корабли, преображая систему обучения канониров и штурманов.

С другой стороны… Но ведь это англичане… Их имя уже было синонимом морской державы, они славились тем, что в морских сражениях им не было равных на протяжении многих десятилетий. Их матросы знали волну как свой дом, их капитаны обладали неистощимым опытом. А там еще и голландская эскадра, которая в данном случае выступала союзницей Англии — опытнейшие мореходы, чьи корабли рассекали волны мировых океанов. Вся Европа признавала их морскую мощь. Стоит ли бросать вызов такой громаде, пусть даже Русский флот вырос и окреп?

Европа помнит, как могущественнейшая испанская империя некогда бросила вызов, казалось, что слабой Англии. Огромный испанский флот подошел к английским берегам и… нет его.

«Нам нужна такая же история!» — внутренне воскликнул Крюйс.

И все для этого было. Русский флот наконец-то начал ходить в море, а не только отписываться о невозможности сделать это из-за поломок и нехватки кадров.

Те же «качели» — не такое уж умудренное изобретение, но дававшее канонирам полное понимание того, что их ждет во время морского сражения, в условиях высокой качки, криков вокруг и оглушительных выстрелов, которые обязательно производили, не жалея пороха.

Карнелиус, присутствуя на таких тренировках, не мог не поражаться выдержке и хладнокровию матросов. Имитировались там и взрывы, наставники-офицеры надрывали глотки, выкрикивая приказы, пытаясь перекрыть оглушительный грохот и какофонию хаоса. Порой даже щепки бросали в матросов, тренируя устойчивость их и концентрацию внимания на бое.

Пусть еще не было таких слов, как «стрессоустойчивость» или выражения «доведение алгоритма действий до автоматизма», по факту именно это и происходило. Из рекрутов, вчерашних крестьян, ковалось стальное ядро будущих морских баталий.

А новые пушки… На флагмане генерал-адмирала стояли и усовершенствованные коронады, и новейшие корабельные «единороги», что били дальше и кучнее. Их ядра, казалось, летели с неистовой яростью, способные пробить борт любого линейного корабля. Да, всё говорило в пользу того, что Русский флот теперь не должен был ни перед каким иным гнуть спину или униженно отворачиваться, избегая боев.

— И всё же датчане решили оставаться нейтральными? — уже у самых лодок, на которых им предстояло отправиться к стоящим на рейде кораблям, спросил Гордон, его голос был полон скрытой тревоги.

Генерал-адмирал был неразговорчив. Он чувствовал в словах своего подчиненного не просто вопрос, а подспудную неуверенность во всем происходящем, в этом безрассудном, как казалось некоторым, вызове. И заниматься утешением, словно бы плаксивые женщины, грозный Адмирал, недавно словно бы получивший вторую жизнь, решив, что еще не всё, что мог, он осуществил в этом мире, лишь бросил презрительный взгляд в сторону Гордона. В этом взгляде читался холодный укор и требование немедленно взять себя в руки.

Гордон всё понял и замолчал, опустив глаза. Но неожиданно Генерал-адмирал решил напомнить непреложное правило, которое Александру Гордону должно было быть известно не хуже него самого.

— От того, насколько чувствует свою уверенность и силы командующий, такая сила и уверенность будет и у его подчинённых, — голос Крюйса был низким, но твердым, как корабельный дуб, и в нем прозвучал отголосок железа. Он шагнул ближе к Гордону, его взгляд пронзил заместителя. — Возьмите себя в руки, Александр. Мы уже доказывали, что умеем побеждать. А сейчас Русский флот сильнее, чем тот, который был при Гангуте, или при Эзеле. Теперь мы не просто ученики. Теперь мы — достойные соперники. И пусть весь мир убедится в этом.

С этими словами Генерал-адмирал повернулся и, не оглядываясь, решительно ступил в качающийся на волнах баркас, готовясь отправиться на свой флагман, навстречу неминуемой судьбе

Гордон замер, его лицо на мгновение исказилось, словно от пощечины. Он даже не попрощался по уставу со своим командующим, лишь крепче сжал кулаки, в которых эхом отозвались слова Генерал-адмирала. Ни единого лишнего движения, ни единого звука — он молча прыгнул в лодку, бросив решительный, полный вызова взгляд на матросов.

— Напрячься! Быстрее доставить меня на «Наследник престола Пётр Алексеевич»!, — его голос, обычно сдержанный, прозвучал с несвойственной ему резкостью, и гребцы дружно налегли на вёсла, рассекая темную воду, будто желая как можно скорее унести своего адмирала прочь от берега, от тяжелого взгляда Крюйса.

Новейший линейный корабль, всего четыре месяца назад спущенный со стапелей, гордо носил имя юного цесаревича, и теперь ему предстояло доказать свою мощь в настоящем бою

Корнелиус Крюйс, не тратя времени на раздумья о реакции Гордона, уже скоро прибыл на свой флагман. Гордон тоже был готов командовать своим правым флангом. Обновленный линейный корабль «Ингерманландия» встретил его скрипом снастей и гулом готовящейся к битве команды. Все были готовы…

— Подать сигнальные флаги! Готовиться к бою и начать построение по второй формации! — едва командующего подняли на веревках на палубу, еще не успели развязать крепления на подъемном механизме, а он уже отдавал приказы, его голос, привычный к штормам и сражениям, легко перекрывал шум ветра и моря. Не было и тени сомнения, лишь холодная, отточенная решимость.

И движение началось. Порядком трех десятков раз отрабатывались на учениях разные формы построения. «Каре», «таран», «кильватерная колонна», «полумесяц» — каждый корабль, каждый капитан, несмотря на то что большинство из них были молодыми или только недавно прибывшими в Россию и не понимали русского языка, знали место своего вымпела в общей боевой формации.

Принцип сигналов, четкость выполнения команд, автоматизм действий — всё это вдалбливалось в них месяцами тренировок, превращая разрозненные суда в единый, послушный кулак. Матросы с молниеносной скоростью поднимали флаги, артиллеристы проверяли орудия, пороховые погреба готовились к своей роковой работе.

И то, что прямо сейчас хотелось сделать Корнелиусу Крюйсу… Подобная авантюра была присуща ему в далеком прошлом, даже скорее в пиратском прошлом, когда риск и отчаянная дерзость были его верными спутниками. Казалось, что прямо сейчас на его плечах должен висеть неподъемный груз ответственности за сохранность всего Русского Балтийского флота, что он должен быть осторожным смотрителем, а не безумным игроком.

Но Корнелиус жил свою вторую жизнь, словно вернулся в те времена, когда молодость и бесстрашие определяли его путь, когда каждый выход в море был приключением, а каждый бой — вызовом судьбе, а не государственным долгом. Ощущение легкости и жажды схватки наполнило его.

Нет… государь говорил некогда о том, что можно так. И одно наложилось на другое, пиратское прошлое и лихие проходы прямо в центр формаций кораблей, и слова государя. Тактика взросла, осталось посмотреть, будет ли богатым урожай.

Уже отдав приказ, Крюйс присел в мягкое кресло, но находился все еще на капитанском мостике, в специально оборудованном месте, в «командной». Это было небольшое пространство, огороженное металлическими стенками, способными не только уберечь от щепы, но и от пуль. Государь настаивал на том, чтобы такие места были, ибо смерть командующего — это смерть всего флота, чаще всего.

В молодости Крюйс только бы насмехался над такими предосторожностями, считая их трусостью. Но сейчас старик прекрасно понимал, что с его смертью, как минимум будет внесена сумятица в русские корабельные ряды и линии и маневры, которые предполагал осуществлять генерал-адмирал. А он жаждал проверить силы русского флота, который за последние полтора года не просто преобразился, словно бы стал совершенно другим.

Итак… Официальным поводом значилось намерение не допустить выхода русских эскадр из Балтийского моря в открытую Атлантику, перекрыв таким образом ключевые морские пути.

«Однако истинные цели Британии простираются гораздо дальше оборонительной стратегии», — думал генерал-адмирал.

Лондон, несомненно, сам стремился проникнуть в воды Балтики, чтобы утвердить там свое военно-морское превосходство. Об этом свидетельствовали уже заключенные устные соглашения с прусским королем, который, например, давал согласие на использование Кёнигсберга как потенциальной основной базы для британского флота в этом регионе.

В противовес этим завуалированным угрозам, российский Балтийский флот, под личным командованием генерала Корнелиуса Крюйса, предпринял маневр, который изначально был представлен как плановые учения, а затем — как дружеский визит к союзнику, датскому королю.

В результате этого хитрого хода, два мощных флота — британский (при поддержке голландцев) и русский — оказались в непосредственной близости, готовые, казалось бы, вступить в смертельную схватку.

Каждый из них находился в полной боевой готовности, искренне полагая, что он блокирует противника: англичане были убеждены, что удерживают русские эскадры от выхода в океан, а русские, со своей стороны, считали, что не дают англичанам проникнуть в Балтику. Для русского адмиралтейства Балтийское море в тот момент уже перестало быть просто акваторией, оно мыслилось как «внутреннее озеро Российской империи», и если уж так воспринимался статус этого водного пространства, то и действовать следовало соответствующим образом. В те времена, как, впрочем, и всегда, слова значили мало, и лишь демонстрация силы могла быть убедительным аргументом в любых международных отношениях.

Английские корабли, ближе к двум часам по полудню, появились на горизонте. Строго в линию, величественно рассекая волны, они держали курс, демонстрируя свою мощь и уверенность. Кильватерная линия.

Красиво, даже вызывающе, явно рассчитывая на то, что русским достаточно будет лишь пугнуть английской корабельной артиллерией, и московиты тут же поймут свое место. Они, должно быть, думали, что дальше Балтийского озера их кораблям нечего делать, и что не стоит рассчитывать, что когда-нибудь Россия выйдет в большой океан. Это была не просто демонстрация силы, это было послание, полное презрения и надменности. Но Корнелиус Крюйс лишь улыбнулся, глядя на их строй, который, он знал, вскоре будет нарушен.

— Запроси переговоры! — вдруг сказал Крюйс.

Капитан линейного корабля 1-го ранга «Наследник Петр Алексеевич» посмотрел на генерал-адмирала с недоверием. Впервые посмотрел на своего кумира с недоверием.

— Не смотрите так… Нужно сохранить хоть немного флота. А то Дания только и ждет, чтобы мы и англичане ослабились. Отношения можно выяснить и третью флота, — Корнелиусу Крюйсу даже немного было обидно потерять авторитет у этого капитана, так что он словно бы оправдывался.

— Как прикажите, господин командующий, — сказал капитан, до конца так и не поняв, что именно хочет генерал-адмирал.

* * *

— И вы должны понимать, что это не трусость, это не уход от сражения. Но если мы хотим сохранить свое влияние в регионе, — говорил русский генерал-адмирал посланнику от его противника, английского адмирала.

— Я понял вас… И да, я постараюсь убедить своего командора, — говорил адмирал.

* * *

Холодный октябрьский ветер хлестал по снастям, набивая паруса русской эскадры, и яростно рвал волны Каттегата. Небо над датскими проливами было затянуто плотной свинцовой пеленой, грозящей мелким, колючим дождем. Соленая взвесь налетала на лица, щипала глаза, но генерал-адмирал Корнелиус Крюйс, стоявший на юте своего флагмана, казалось, ничего этого не замечал. Его взгляд был прикован к горизонту, где, словно вырезанная из черного дерева, медленно выстраивалась в идеальную линию английская эскадра.

Шесть линкоров, шесть фрегатов и шесть кораблей низшего ранга, стройные, гордые, несли на себе гордость Британской империи. Именно такой был уговор с англичанами. Договорной бой… а было ли когда-нибудь нечто подобное?

Восемнадцать кораблей должны были вступить в бой, чтобы остальные оставались в строю, чтобы ни произошло. Командующие двух флотов были на своих флагманов, тут даже не обсуждалось.

А все потому, что если оба флота действительно начнут бескомпромиссный бой, то ослабнут. Англичан тут же продавят голландцы, даже датчане смогут усилиться. Так что тут оба адмирала и английский и русский проявили некоторую политическую зрелость. Но не достаточную, чтобы этого сражения вовсе не состоялось.

Крюйс знал все корабли англичан. Материальная база потенциального противника была целью и Тайной канцелярии, которая добыла некоторые сведения о проблемах и преимуществах английских линейных кораблей. Знал их педантичную линейную тактику, их дисциплину огня, их отточенное до автоматизма маневрирование.

Но сегодня он готовился дать им нечто иное. Уроки, усвоенные при Петре Великом, дополнялись новыми, смелыми идеями, которые шептали ему о концентрации удара, о дерзости сближения, о пренебрежении догмами. И флот был оснащен невиданными ранее орудиями, которые более всего подходят для осуществления новой тактике, которую в иной реальности называли «тактикой Ушакова».

— Они будут ждать, что мы встанем в линию, будем перестреливаться с безопасной дистанции, — Крюйс негромко произнес, обращаясь к стоявшему рядом капитану первого ранга. — Но сегодня не тот день.

Русская эскадра, оставляя позади большую часть флота, поначалу будто бы повторяя маневры англичан, начала едва заметно отклоняться от строгой кильватерной колонны. Три линейных корабля бывших шведскими, шведами же и укомплектованными, но прошедшими переподготовку под Петербургом, три русских линкора. Лучшие экипажи, корабли, которые были оснащены полностью новыми орудиями.

Флагман изменил курс, уходя чуть в сторону, а за ним, словно ведомые невидимой нитью, двинулись «Александр Невский», «Иоанн Предтеча» и «Гельсингфорс», другие. Их цель была одна — английский флагман, гордо несущий вымпел вице-адмирала сэра Эдварда Вейла, «HMS Victorious».

— Все силы на «Викториус»! Дистанция до первого залпа — пистолетная! — приказ Крюйса разнесся по палубе, эхом подхваченный боцманами.

Напряжение росло с каждой секундой. Волны мерно бились о борта, но этот звук тонул в глухом рокоте надвигающейся бури и приближающегося боя. Матросы, крепко стиснув зубы, ждали. Многие вглядывались в английские корабли, пытаясь рассмотреть вражеские лица, прежде чем их поглотит пороховой дым. На русских боевых марсах, стрелки держали наготове свои штуцеры. Эти новые мушкеты, с нарезными стволами и остроконечными пулями, обещали невиданную точность.

На них была немалая надежда.

— Штуцерниками сами пусть командуют офицеры, — спохватился генерал-адмирал.

Он понимал, что именно от этих стрелков многое зависит. И если получится, что еще до начала таких распространенных в этом времени абордажных боев большая часть противника будет уничтожена выстрелами из винтовок, то шансы резко возрастают.

Бой, о котором точно будут говорить еще долго и при каждом европейском дворе, начался.