Каттегад.

18 октября 1726 года.

Воздух в парадном зале датского Амалиенборгского дворца был настолько плотным от напряжения, что, казалось, оно вот-вот задушит самый свет, исходящий от массивных люстр. Усиливалось напряжение внутри, следом за ним и ветер за стенами дворца. Холод, доносящийся с Эресунна, возможно, нёс крики чаек, но внутри лишь скрип старых балок и шорох дорогой ткани осмеливались нарушать тяжёлую тишину.

Этот кризис мог бы разрешить датский король, причем стороны ждали от него решения и каждый думал, что оно будет в угоду одной из сторон. Датчане считались союзниками русских. И все так и было. Вот только на проверку… слишком уж обидчивым был датский король Кристиан.

— Если русские отдадут нам на растерзание юг Швеции, тогда мы и подумаем, чтобы присоединить свой флот к их Балтийскому. А так… какие мы союзники, — вот такое выговаривал еще неделю назад датский король своему адмиралу.

— Русские уже объявили, что территориальный вопрос со Швецией урегулирован, остальные земли королевства под гарантией неприкосновенности России, — отвечал своему королю адмирал.

Эта аудиенция прошла семь дней тому. И больше Кристиан, король Дании, никак не реагировал на происходящее. Все понимали, что без крови в этой ситуации не обойтись, но переговоры все же состоялись.

Адмирал Эрик Хольберг, из Королевского флота Его Датского Величества, чьи суровые черты обычно смягчала ироничная улыбка, теперь сидел натянуто и прямо во главе длинного полированного дубового стола. Его глаза, цвета зимнего моря, метались между двумя дверями, через которые вскоре должны были войти главные участники этой назревающей драмы.

Он был человеком Севера, прагматичным и опытным, глубоко обеспокоенным бурей, собирающейся у порога его нации. Дания, оказавшаяся между растущей мощью России и вездесущей силой Великобритании, жаждала лишь мира и надёжной торговли. Сегодня этот мир висел на тончайшей нити.

Хольберг симпатизировал России, считая, что эта страна сделала невозможное, с нуля создавая и флот и репутацию. Да чего уж там, немало офицеров, с которыми адмирал был лично знаком, либо уже ушли на службу русскому царю, либо собирались это сделать. Одно уже то, что в России вовремя стали платить жалование и одно из самых высоких в Европе — это привлекает и молодежь уходит. Благо, что датский флот не прирастает, иначе могли быть проблемы с кадрами.

Хольберг не был бедным человеком, он не льстился стабильным жалованием, хотя русские могли очень много предложить за такого опытного специалиста. Все же адмирал, на хорошем счету у короля, да и свои трактиры имел, земли были, мануфактуры…

Он бы хотел только одного — гордится своим флагом и сражаться. Если русские рискнут сделать это, то… Хольберг перейдет на службу русскому царю. Так он решил. Но сейчас был непристрастным, старался оставаться таковым. Но эмоции не так легко заставить успокоится. И датский адмирал пристально смотрел на двери,

Первым вошел, предваряемый ритмичным стуком тяжёлых сапог, русский генерал-адмирал Корнелиус Крюйс в сопровождении свиты офицеров с суровыми лицами. Крюйс, голландец по рождению, но верный слуга русского царя на протяжении более трёх десятилетий, нёс свои семьдесят лет с крепкой жизнеспособностью человека вдвое моложе.

Его безупречно сшитый мундир украшали многочисленные знаки отличия долгой и славной карьеры. Еще и новые ордена и медали. Звание Героя России было присвоено Крюйсу русским императором по совокупности всех благих дел генерал-адмирала. Были еще отчеканены медали «За Гангут», «За Эзель», которыми в довесок была украшена грудь русского флотоводца.

Его взгляд, пронзительный и прямой, окинул комнату, на мгновение задержавшись на Хольберге, прежде чем остановиться на пустых стульях напротив. В стиснутой челюсти Крюйса было почти вызывающая упрямство, отражение грозной воли царя, которому он служил — царя, которого Крюйс, да и весь мир, знал как Петра Алексеевича, но который на самом деле был человеком, вырванным из другого времени, другого будущего, теперь управляющим Россией с неукротимым, почти пугающим видением. Балтика, считал Пётр, была русским морем, и любой вызов этому представлению был вызовом самому царю.

«Без драки не будет уважения… » — среди прочих слов, которые были написаны в письме от государя, именно эти ворвались в голову Крюйсу и не покидали ее.

Он был готов, если только англичане удумают не отступать и уж тем более, унижать.

Прежде чем Крюйс успел полностью устроиться на своём стуле, вторая дверь открылась, и вошел адмирал сэр Чарльз Уэйджер. Его походка была менее воинственной, более размеренной, но не менее внушительной.

Уэйджер, известный своим хладнокровием под огнём и тактическим чутьём, носил безупречный мундир британского адмирала Синего флага. Его сопровождали два капитана, чьи лица выражали смесь стоицизма и едва сдерживаемой агрессии.

Голубые глаза Уэйджера, обычно спокойные и аналитические, вспыхнули сталью, когда они встретились со взглядом Крюйса через стол. Несколько недель его грозный флот, около двадцати линейных кораблей, одиннадцати фрегатов, еще двадцати двух кораблей меньшего, стоял на якоре в Каттегате, эффективно блокируя Датские проливы — шаг, который Лондон представлял как простое «сдерживание», но который Санкт-Петербург рассматривал как акт прямой войны.

Ни русский адмирал, ни англичанин не собирались нарушать молчание. Пилили взглядами друг друга, но считали, что тот, кто начнет переговоры, обнаружит, что более всего их хочет, значит и готов отступать.

Хольберг прочистил горло, звук которого стал удивительно хрупким прерыванием напряжённой тишины.

— Господа, — начал он на точном, сильно акцентированном французском, общем языке дипломатии, — я благодарю вас за согласие на эту встречу на нейтральной датской земле Его Величества. Мой король, Фредерик IV, желает не более чем мирного разрешения… прискорбных напряжений, возникших в наших общих водах.

Он замолчал, переводя взгляд с одного адмирала на другого. Те почти не показывали эмоций. Только Крюйс неуважительно ухмыльнулся на замечание о «нейтральной датской земле». Датчанину было это неприятно, но понятно. Но ему нужно было продолжать:

— Будем надеяться, что разум и государственная мудрость возобладают над громом пушек.

Крюйс хмыкнул, издав звук, выражающий мало веры в разум или государственную мудрость с противоположной стороны.

— Прискорбные напряжения, адмирал Хольберг, — пробасил русский флотоводец, уже все решив для себя.

Говорил Крюйс на сильно акцентированном французском, его голос был хриплым, но сильным.

— Это мягкий термин — напряжение — для того, что Россия воспринимает как акт открытой агрессии. Напомню, что Англия еще не объяснилась за объявление войны России перед тем, как Швеция решилась на дерзость и была наказана. Ваш британский флот, сэр Чарльз, перекрыл сам вход в наше Балтийское море, препятствуя нашей законной торговле и, осмелюсь сказать, открыто попирая суверенные права Российской империи. И еще… как вы там, на английских верфях без наших и шведских пеньки и леса?

Уэйджер слегка склонил голову. Русский флотоводец усмехнулся.

Крюйс понял, что вопрос о пеньке, канатах, парусине, корабельном лесе… Все это очень остро, болезненно для Англии. Тем более, что в австрийских Нидерладнах продолжают строиться корабли, французы затеяли в преддверии большой войны обновлять свой флот. Всем нужно… а русская пенька еще и лучшая в мире.

— Генерал-адмирал… русский… Крюйс… Не слышал я таких имен у русских. Может вы играете в игры, а не понимаете, что происходит и что может быть с русским флотом, продолжи вы дерзить? Наше присутствие в Каттегате — это не акт агрессии, а необходимая мера для обеспечения стабильности Балтики и свободы судоходства. Великобритания давно имеет интересы в этих водах. Внезапное, огромное расширение русского флота, усиленного, как это произошло, военными трофеями против Швеции — кораблями, которые когда-то были частью суверенного флота, — естественно вызвало… значительное беспокойство в Лондоне.

— Не лгите! — жестко сказал Крюйс. — Вы не хотите выпускать нас в Атлантику. Но вас никто не назначал и права не давал регулировать мореходство. Останетесь скоро без флота сами… сгниете. Или лес с Америки возить будете, удорожая в три раза каждый корабль. Оступите, пока я даю на это шанс.

— Хорошо… отдайте нам ваши шведские трофеи, все корабли Швеции, что сейчас в вашем флоте, мы уйдем.

Крюйс усмехнулся.

— Военные трофеи? Сэр Чарльз, мы решительно разгромили Швецию. Их флот, или то, что от него осталось, был почетно сдан и интегрирован в Императорский Российский флот. Должны ли мы отказываться от наших призов? Уничтожить сами инструменты нашей победы? Его Императорское Величество, Петр, десятилетиями ковал флот, способный защищать интересы России и обеспечивать её место среди великих держав. Должны ли мы теперь быть наказаны за успех? Тогда может и вы свои трофеи отдадите? Из тех, что захватываете у испанцев?

— Это не корона. Это пираты…

— Каперы…

— Пусть так. Это право сильного. А успех, генерал-адмирал, — говорил Уэйджер, а его голос утратил часть прежней вежливости. — За счёт сложившегося баланса сил. Балтика не может стать русским озером. Торговые пути, жизненно важные для экономик всех североевропейских стран, должны оставаться открытыми и безопасными для всех. Даже торговля с вами в наших интересах. И надо, то мы принудим вас к ней. Амбиции вашего Царя, хотя и похвальны по своему размаху, угрожают дестабилизировать весь регион."

— Амбиции нашего Царя, — парировал Крюйс, наклонившись вперёд, его костяшки пальцев побелели на столе, — направлены на процветание и безопасность России. Балтика — наша стратегическая граница. Веками мы были замкнуты, изолированы. Теперь, под руководством Петра, Россия вышла на мировую арену, и мы требуем уважения и прав, соизмеримых с нашей мощью. Ваша блокада, сэр Чарльз, — это оскорбление. Это попытка сковать восходящую империю.

— Не доросли вы еще…

— А вот это проверить нужно бы… Да и Ганновер… он не так далеко, чтобы на земле не взять, — огрызнулся Крюйс.

Два адмирала метали молнии из глаз друг на друга.

Хольберг, чувствуя, как накаляется обстановка, вмешался:

— Господа, прошу вас. Вопрос о бывших шведских кораблях действительно сложен. Международное право относительно военных призов ясно, генерал-адмирал, но масштабы приобретения в сочетании с растущим размером вашего флота действительно вызвали опасения, выходящие за рамки чисто юридических. — Он повернулся к Уэйджеру. — И, сэр Чарльз, хотя коммерческие интересы Великобритании понятны, присутствие такого большого флота в датских водах, пусть и технически в международных проливах, создаёт… беспокойство. Дания тоже не может спокойно смотреть на это.

Уэйджер кивнул, признавая слова Хольберга. Но внутренне насмехался над интересами Дании. Однако, инструкции были попробовать сохранить нейтралитет датчан, сыграть на противоречиях их с русскими.

Между тем, сохраняя терпение, Крюйс доносил позицию России:

— Адмирал, мои приказы ясны, требования обоснованы. Правительство английского короля не может допустить ситуации, когда одна держава диктует условия на Балтике, я о России. Мы требуем свободного прохода для всех наций в Балтику, но контроль над проходом русских кораблей в Атлантику. И гарантий того, что русский флот не будет использоваться для обеспечения того, что является Mare Clausum в этих водах.

— А мы, — прогремел Крюйс, слегка ударив кулаком по столу, отчего подпрыгнули чернильницы, — требуем, чтобы ваш флот отступил! Поддержание этой блокады равносильно объявлению войны! Его Императорское Величество, рассматривает это именно так. Мы искали мирного решения, но если вы будете настаивать на этой провокационной позиции, то Россия ответит всей мощью своего оружия!

Наступила напряжённая тишина, более тяжёлая, чем прежде. Последствия слов Крюйса повисли в воздухе, холодные и острые, как зимний лёд. Война. Полномасштабная война между растущей Российской империей и могучей британской морской державой. Которая тоже только набирает мощь и силу и не сломила окончательно Голландию. Но сама мысль вызвала озноб у Хольберга. Дания, оказавшаяся между ними, будет уничтожена.

Нет, не станут с ней воевать. Но тех, кто из-за страха не умеет выбрать сторону, того потом могут бить все стороны конфликта, считая своим врагом. И это датчанин понимал. Он пойдет к королю, хоть силой, но пробьется, чтобы сказать Кристиану…

В то же время лицо Уэйджера оставалось бесстрастным, но его глаза сузились. Его смутила такая уверенность русских. А еще и то, что голландская эскадра, сейчас являющаяся в моменте союзницей английского Синего флота, не участвует в переговорах. Мол, нет у них уполномоченных. И выглядит это так, что гезы, то есть голландцы, собираются посмотреть, чем все может закончится.

«На что русские рассчитывают, что не хотят идти на уступки? У них флот суммарно такой же, как и английский флот у Дании,» — думал англичанин.

Но говорил другое:

— Генерал-адмирал, Великобритания не объявляла войны. Слова нашего посла в Швеции не правильно истолкованы. И наши действия оборонительны, превентивны. Это защита мира, а не нарушение его. Вы собираетесь нарушить баланс. Мы этого не позволяем. Но если Россия решит истолковать демонстрацию силы как объявление, то мы готовы встретить любой вызов.

— Демонстрация силы, которая душит нашу торговлю, изолирует наш флот и угрожает нашему суверенитету, — это не просто «демонстрация», сэр Чарльз, — парировал Крюйс, его голос теперь опасно понизился. — Это акт войны. Вы сделали первый выстрел, хотя и беззвучно. Теперь Царь ждёт ответа.

Он резко встал, отодвинув стул со скрежетом, эхом разнёсшимся по комнате.

— Больше нечего обсуждать. Его Императорское Величество ждёт дел, а не пустых слов.

Хольберг поспешно поднялся.

— Генерал-адмирал, сэр Чарльз, призываю вас! Давайте найдём дипломатический путь, компромисс… Кровь в датских водах не в наших интересов.

— Компромисс для тех, кто не уверен в своей решимости, адмирал Хольберг, — сказал Крюйс, повернувшись к нему с мрачной улыбкой. — Россия не такова. Скажите вашему королю, что Дании будет разумно тщательно выбирать свой путь. Балтика будет свободной, для России.

С резким поклоном, который был скорее отставкой, чем актом уважения, он развернулся на каблуках и вышел, его офицеры следовали за ним, как тени.

Уэйджер наблюдал за ними, его выражение было нечитаемым. Когда дверь закрылась, он повернулся к Хольбергу.

— Адмирал, сожалею, что эта встреча оказалась безрезультатной. Кажется, генерал-адмирал Крюйс и его царь избрали путь, не терпящий инакомыслия, — он вздохнул, тихий, почти незаметный звук. — Я вернусь к своему флоту. Сообщите вашему королю, адмирал, что Великобритания сожалеет об этом повороте событий, но мы не уступим свои позиции.

Хольберг мог только кивнуть, его лицо было бледным. Неизбежное свершилось.

* * *

Через несколько часов новость разнеслась по Копенгагену, как степной пожар, неся с собой запах пороха и надвигающейся гибели. Улицы, обычно оживленные, стали до жути тихими, когда люди собрались на валах, напрягая глаза в сторону Каттегата.

Генерал-адмирал Крюйс находился на борту своего флагмана, величественного «Ингерманланда», 90-пушечного исполина, несущего Императорский Российский флаг. Флагман, свидетельство неустанного стремления Петра к военно-морской мощи, возглавлял флот из двадцати одного линейного корабля, поддерживаемых многочисленными фрегатами и бомбардирскими судами. Корабли, многие из которых казалось, что несли шрамы сражений со шведами, но на самом деле просто не до конца все из них прошли ремонт… Но теперь они все пылали новой решимостью. Экипажи заняли свои места, юнги-пороховики сновали, орудийные расчёты выдвигали тяжёлые пушки.

Крюйс, стоя на шканцах, осматривал свой флот. Солнце, теперь клонящееся к западному горизонту, бросало длинные, багровые полосы по воде, окрашивая паруса в оттенки крови и огня. Он почувствовал прилив гордости, смешанный со знакомым трепетом надвигающейся битвы.

Слова Царя эхом отзывались в его сознании, острые и ясные: «Либо мы покорим море, либо погибнем в попытке.» Пётр, новый Пётр, вселил в них всех почти фанатичную решимость. Эта блокада Датских проливов была оскорблением, и Царь не потерпит её.

Поперёк узкого пролива лежал британский флот, грозная стена дуба и железа. Сэр Чарльз Уэйджер, на борту своего собственного флагмана, 80-пушечного «Кента», наблюдал за русскими манёврами через подзорную трубу. Его флот был больше, во многих отношениях опытнее, но русская решимость была осязаемой. Он знал качество их кораблей, построенных на английских и голландских верфях, и их артиллерию, отточенную годами жестокого тренировочного режима Петра. Это не будет легкая победа.

Ветер был устойчивым, не давая значительного преимущества ни одной из сторон в начале приближения. Два колоссальных флота, каждый из которых был свидетельством имперских амбиций, медленно начали маневрировать. Британцы, выстроившись в дисциплинированную боевую линию, ждали. Русские, с дерзостью, граничащей с безрассудством, начали наступление, их барабаны отбивали медленный, ровный ритм, их боевые флаги развевались на ветру.

Крюйс поднял руку.

— Подать сигнал флоту: Приготовиться к бою! — решительно сказал он.

Флаг быстро поднялся на грот-мачте «Ингерманланда». Приказ разнёсся по русскому флоту.