Шипкинский перевал.

11 октября 1726 года.

— Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моей головой… — неожиданно даже для самого себя начал напевать Чеботарь песню, которую так любил петь в такие вот минуты меланхолии государь император.

Голос его, поначалу глухой, постепенно набирал силу, сливаясь с треском костров и завыванием ветра. Солдаты, услышав командующего, подхватили нестройным хором, и старинная казачья песня, которая для этих людей была новой, но уже знакомой, потекла над Шипкой, разносясь эхом по обледенелым скалам.

Он обвёл взглядом своих людей. Измождённые, обветренные лица, крепко сжатые челюсти. Они были здесь, на краю мира, замерзая, голодая, но держась. Каждый понимал, зачем они здесь. Это было больше, чем просто военная позиция. Это был символ. Символ надежды для тех, кто внизу, в долинах, ждал освобождения, и символ непреклонной воли для тех, кто в Константинополе, надеялся на их скорое падение.

'Над кем вьёшься, чёрный ворон? Над нами? Или над теми, кто там, внизу, пытается прорваться?" — подумал Чеботарь, поглаживая густую бороду, уже покрытую инеем.

Нужно держаться, стоять, обрушиваться на турок с высот, как коршуны. Он знал, что холод и скудость ресурсов на Дунае будут действовать на турок вернее любого русского штыка. Зима еще не начиналась, только тут, на высоте в более чем в версту, но скоро горные перевалы превратятся в неприступные крепости, где главный враг — не турецкий солдат, а сам мороз.

Он вспомнил слова Государя, сказанные ему перед отправкой на Балканы: «Корней, не нужно спешить. Турки сами выкопают себе могилу, если ты перекроешь им пути. А каждый день твоего стояния там — это новый партизанский отряд, новые восстания, новый виток сопротивления. Люди будут видеть присутствие наше, верить, вооружаться, объединяться». И Чеботарь добросовестно выполнял этот наказ. Он не рвался в бой, не искал славы. Его задачей было стоять, быть живым щитом и маяком надежды.

Один из солдат, молодой парень с Кубани, видимо, совсем замёрзнув, подошёл поближе к огню. Его глаза, красные от дыма и недосыпа, смотрели на Чеботаря с немым вопросом. Корней видел в них и усталость, и надежду, и готовность идти до конца.

— Недолго, братишка, — тихо, почти шёпотом ответил Чеботарь, словно отвечая на невысказанный вопрос. — Недолго нам здесь стоять. Скоро придёт весточка от государя, а с ней и большие перемены. И тогда мы пойдём. Но пойдём не одни. За нами будет вся Болгария, вся Валахия, а может, и вся Греция. И тогда уж никто нас не остановит.

Он отвернулся от костра, взглянул на тёмные силуэты гор, на редкие звёзды в морозном небе. В этих горах, на этом заснеженном перевале, решалась судьба не только одного похода, но и всего Балканского полуострова. И он, Корней Чеботарь, казак, по прихоти судьбы ставший генералом, был частью этой великой игры. Он был готов стоять до последнего. И «Чёрный ворон» над головой, если и кружил, то не над ним, а над врагом.

Вдруг началось шевеление, голоса вдали, у одного из постов. Кто может тут, на высотах, беспокоить штаб отряда Чеботаря? Может из рейда вернулся один из отрядов? Но расчетное время возвращения только через два дня.

Чеботарь сам пошел в сторону шума. Скоро он встретился глазами со знакомым человеком.

Неожиданное появление Стрельца, да ещё и так ловко пробравшегося мимо постов, мгновенно вырвало Чеботаря из оцепенения меланхолии. Вся его напускная отрешённость слетела, как осенний лист с дерева. Теперь в нём кипела энергия, пусть и смешанная с лёгкой досадой от того, что его бдительность проверили, да ещё и с таким результатом.

— В штабную избу! Там поговорим, — сказал без приветствия Чеботарь, развернувшись. Его голос прозвучал резче обычного. Он уже на ходу давал указания одному из своих офицеров: — Проверь посты по всей линии. И чтобы ни одна мышь теперь не проскочила. Кто спал — на работы по расчистке снега, без отдыха, пока глаза не откроются!

Офицер кивнул, понимая серьёзность момента, и поспешил выполнять приказ.

Стрелец, высокий и крепкий, едва поспевал за широким шагом Чеботаря по натоптанной снежной тропе. Ночь была модка, снег поскрипывал под ногами, и лишь слабый свет костров кое-где пробивался сквозь мрак. Горный воздух обжигал лёгкие. Нет, не было холодно, как может быть. Но ветер… он был врагом похлеще турок.

— Ну здравствуй! — сказал Стрельцов, как только они вдвоем направились к тепло1, спасительной, избе.

Мужчины обнялись.

— А неплохо тут у тебя, тепло. Построить дома на высоте! Дышать только тут тяжко. И дров столько запаслись…

— Мало изб. Но мы еще строимся. Местные помогают. За деньги, но помогают. С чем ты пришел? — просил Корней.

— С новостями… И я нынче принимаю решения, государь наделил, на что и бумаги есть. Вот… посмотреть, как у тебя, и насколько нужны такие жертвы. А я тебе говорил, Корней, что не место такому полководцу, как ты, в таких медвежьих углах прозябать, — с лёгким смешком заметил Стрелец, поравнявшись с ним. — Видать, душа твоя скучает по настоящим делам. И Государь это знает.

Чеботарь промолчал, лишь сильнее закутался в свой полушубок. Он прекрасно понимал, что приезд Стрельца, такого доверенного человека императора, да ещё и таким способом, означал только одно — грядут большие перемены. И эти перемены касались не только Шипки, но, возможно, и всей кампании.

— Ну чего молчишь-то? Не рад старому другу? — Стрелец хлопнул его по плечу.

— Рад, — коротко ответил Чеботарь, замедляя шаг, когда они приблизились к одной из сколоченных наспех изб, что служила ему штабом. Из-под дверей пробивался тусклый свет керосиновой лампы. — Но твой визит… Не просто так ты пожаловал. И эти два дня… Что за спешка?

— Спешка всегда была нашей спутницей, Корней, — Стрелец подошел к очагу, изба топилась по-черному.

Внутри было тепло, но всё равно недостаточно, чтобы кости ломило от жары. На столе стояла тарелка с остатками похлёбки и железная кружка с чаем. Карта Балкан, с испещренными карандашными пометками, была приколота к стене. От небольшой печки-буржуйки исходило слабое тепло.

Чеботарь скинул полушубок, повесил его на гвоздь.

— Давай, Стрелец, не томи. Рассказывай, что там в Петербурге решили. Или это от Государя лично?

Стрелец, присев на грубо сколоченный стул, снял меховую шапку, отряхивая с неё снежинки. Его глаза блеснули в свете лампы.

— От Государя, Корней. Лично. И он знает, что ты здесь не просто так стоишь. Твоя Шипка — это заноза в боку турок, и чем дольше она там сидит, тем гнилее их нутро становится. Он твоим стоянием доволен. Но теперь… Пришло время двигаться.

Он выдержал паузу, наблюдая за реакцией Чеботаря. Тот лишь сжал кулаки, в его глазах вспыхнул знакомый огонь.

— Двигаться куда? На Константинополь? — Голос Чеботаря был хриплым от предвкушения.

Стрелец улыбнулся загадочной улыбкой.

— Это уже детали. Главное, что Государь решил, что зима для турок должна стать последней. И твоей армии, Корней, уготована особая роль. Но сначала… нужно кое-что подготовить. У меня приказ для тебя, который изменит весь ход этой войны. И он касается не только твоих людей, но и всего того, что ты здесь сумел поднять.

* * *

Петербург.

11 октября 1726 года.

Я вернулся в зал. Если нет возможности на что-то повлиять, то ситуацию нужно отпустить. Тем более, что я-то повлиял. Написал письмо Крюйсу с подробными инструкциями.

Отступать нельзя. Если мы уведем свой флот от Датских проливов, то это ничто иное, как поражение. Порой лучше вступить в бой, проиграть, но так, зубасто, чтобы враги, да и «друзья» поняли: мы готовы биться. А там уже пусть думают, нужно ли им это, так как ни одно действие против нас не останется без контрмер.

И я не сразу унял волнение. Морской бой с англичанами, пусть я и написал, что желательно не лезть в полную зарубу, а ударить, показать возможности и отступить, начать новые переговоры, но все равно это же матерые враги. Но у нас новое вооружение, штуцеры, карронады, корабельные единороги, не только корабельная команда в роли абордажников, но и специально обученные абордажному бою бойцы, с соответствующим вооружением…

Я вернулся в тронный зал.

Праздник, казалось, лишь набирал обороты, погружая Зимний дворец в вихрь блеска и забытья. Позолоченные залы отражали блики сотен свечей, наполняя воздух терпким ароматом воска, тяжелых духов и пота. Нет, пока только это краска. Отделка главного помещения империи еще только впереди. И я рассчитываю, что это будет феерично.

Но это после. А пока… Впервые за долгое время среди привычных европейских контрдансов и менуэтов прозвучало объявление, вызвавшее в зале волну любопытства: «Сударыня Барыня» и «Камаринская пляска».

Иронично, но истинно по-русски эти «новые» танцы, со всей их замысловатой системой движений, как это у других танцев, со строгим распределением мужских и женских партий, были разработаны двумя французскими учителями танцев.

В моё время, в мою первую жизнь, я не переставал удивляться, почему же не нашлось ни одной достойной попытки создать истинно народные танцы в высшем обществе. Но сейчас, глядя, как Елизавета, словно рождённая для этого, лихо отплясывает «Барыню», душа невольно радовалась.

Её движения были легки и грациозны, но с той особой, внутренней силой, что так отличала мою дочь, русскую бабу. Она танцевала не просто с кавалером, а с помощником французского посла, неким Жаком Шатарди.

«Неким»? — усмехнулся я про себя. Этот французский проходимец был фигурой куда более значимой, чем могли себе представить эти праздные придворные. Я, наблюдавший в своей первой жизни бесчисленные сериалы и фильмы на исторические темы, знал, что Жак Иоахим Шатарди — имя, чьё появление на театральных подмостках истории всегда предвещало интриги.

Сейчас он был всего лишь офицером французского королевского полка, своего рода нашим гвардейцем-преображенцем. Прибыл он сюда, как я твёрдо знал, с определённой миссией — доставить новые, крайне важные инструкции для французского посла. Я это не просто предполагал, я знал наверняка. И содержание этих секретных посланий мне тоже удалось узнать. Не прочитать, конечно, но по словам верного свидетеля, суть была мне известна.

Ему девятнадцать или двадцать лет сейчас, но это неважно. Не стоит недооценивать дипломатическую миссию французов. Они явно усиливались и что-то замышляли. Хотя что? Покушение? Вряд ли. А так… как только мы завершим войну с Османской империей и повергнем этого Левиафана, то резко ухудшу отношения с Францией, которая почти что воюет с нами в открытую.

И Елизавета не подкачала, окучивала, как картофель, молодого француза. Она скрупулёзно выполняла моё строгое поручение. Её задача была простой на словах, но сложной в исполнении: разговорить французского лейтенанта, выведать его тайны. Но без излишеств.

«Хватит с тебя других постельных сцен,» — мысленно журил я себя, отворачиваясь.

Мне будет неудобно даже смотреть в глаза своему зятю, Борису Августовичу Саксонскому. Думаю, он и сам узнает об «измене» его жены. Вот решаю теперь, стоит ли Елизавете знать, что уже двух девиц — в Хаджибее, а затем и в одном молдавском селе — мой талантливый, возможно, даже гениальный, но морально неустойчивый зять успел «подпортить»? Трагическая ирония брака по расчёту. Нет, они любят друг друга, но их либидо…

Внезапно раздался зычный голос, перекрывший музыку и гомон. Хотя почему внезапно? Я уже заждался здравицы от наследника.

— Господа! Дамы! Позвольте украсть ваше внимание! Впрочем, почему я вас об этом спрашиваю? Я требую, как Наследник престола, чтобы вы все обратили свои взоры на меня! Наследник российского престола говорил громко, уверенно, словно отдавал команды подчинённым на плацу.

Я усмехнулся. Мой Петруша, наконец, созрел для тоста. В его голосе прорезались нотки настоящей власти, пусть и слегка наигранной.

— Я хочу возвестить о рождении своего брата, Михаила Петровича! Многие из вас будут задаваться вопросом, как же я к этому отношусь, и не будет ли ревности в моём сердце. Нет, не будет… Поверьте. А кто-то из особо приближённых к Его Величеству знает это наверняка: меня обучают в смиренной христианской морали. Я ещё юн, но уже учусь любить. И я люблю… Я люблю своего деда, русского императора, чьё имя уже встанет во главе всех тех имён славных предков, которые создавали и приумножали нашу державность! Я люблю Господа Бога за то, что даровал мне смирение и позволил увидеть правоту и честность, смирить ожесточённое сердце и полюбить… Своего деда, всю царственную фамилию, своих тёток, сестру… Я люблю Отечество наше, за которое я готов умереть! Я люблю… — он сделал эффектную паузу, обводя всех взглядом, — За рождение Михаила Петровича и буду молиться, и вы молитесь, чтобы он жил. За приумножение Отечества нашего достойным подданным Его Величество императора Петра Алексеевича!

Мой внук до дна осушил свой бокал. В нём был не сок, но терпкое красное вино, символ зрелости и, возможно, уже пробудившейся жажды власти.

Красиво, черт возьми, сказал! Логическая и риторическая речь выстроена была весьма неплохо, с такими тайными посылами и намёками, что только внимательный слушатель, да тот, кто ищет, мог их расшифровать. И вот это последнее: «…за Его Величество Петра Алексеевича» прозвучало особенно остро. Ведь и он, мой внук, носит это же имя — Пётр Алексеевич. Так что в итоге речь можно было понимать и как тост за тот документ, что оставил его в наследниках, за утверждение его собственного, ещё не написанного, но уже предопределённого правления. Завещание, негласное, но твёрдое, уже витало в воздухе.

Я подошёл и похлопал парнишку по плечу, отмечая, что ростом он уже сейчас подтянулся примерно к среднестатистическому по стране. Согласно исследованиям наших академиков, средний рост крестьянина тогда составлял около метра шестидесяти трёх, а дворянство, благодаря лучшему питанию, достигало и метра семидесяти.

Петруша был где-то метр шестьдесят пять. Низким он точно не будет. Ещё правильное питание, да пусть повисит на турнике побольше — хотя это, конечно, сомнительный инструмент для увеличения роста, но все же, будет вполне нормального телосложения. Ниже меня, но выше большинства. В его взгляде уже горел огонь, яростный и неукротимый, словно искры от будущего костра, что должен был поглотить старый мир.

— А теперь, господа и дамы… — я сделал паузу. — Приготовьтесь и скоро узреете.

Мой голос, прозвучавший вслед за высоким тостом внука, должен был закрепить его значимость и, одновременно, переключить внимание на грядущее. Это будет, пожалуй, самый главный сюрприз на этой ассамблее, которая, скорее, напоминала балы, что проводились бы в иной реальности уже в начале XIX века.

Да, все пили, но в сторонке стоял фуршетный столик, где можно было взять новомодные канапе, миниатюрные бутерброды, тарталетки… Непосредственно обед уже состоялся, и был он скромен, всего из трёх блюд, но сейчас столы ломились от различных деликатесов, изысканных соусов и вин, соблазняя присутствующих.

Иностранцы, как мне уже сообщали, весьма лестно отозвались о подобных ассамблеях. Я даже знал, что Евгений Савойский, поражённый размахом и необычностью торжества, потребовал от своего секретаря немедленно уединиться и записать всё, чтобы ничего не упустить. Специально для таких случаев в Зимнем дворце, вокруг тронного зала, было оборудовано сразу несколько кабинетов — для тех, кто хотел по свежим следам запечатлеть увиденное.

Сам Зимний дворец ещё не просто недостроен — он, казалось, был лишь исполином, что только начинал выпрямляться из земли. Для жилья, наверное, пригодна была только одна четверть от всего того, что было задумано. Тот, кто хоть когда-нибудь был в Эрмитаже, то есть в Зимнем дворце в Петербурге будущего, должен понимать, насколько же огромное это здание. Мы замахивались ни на что меньшее, чем на символ новой, грандиозной Империи.

Вот только я достаточно хитро подошёл к этому строительству, в некоторой степени новаторски. Хотя, думаю, подобные приёмы строительства существовали издавна, но прямо сейчас я не видел, чтобы так строили. То есть, мы построили только одно небольшое здание, которое выходило своими окнами на набережную Невы, служившее ядром, функциональным сердцем будущего комплекса. Остальной дворец будет строиться ещё как минимум в течение лет пяти, даже со всеми теми новшествами, которые сейчас начинают внедряться, и при наличии профессиональных, возможно, даже лучших в Европе строителей.

Но самое главное для меня — это мой кабинет, несколько спален, и, конечно, тронный зал. Вот он был воистину величественным и просто огромным. Тут была и специальная сцена для артистов или музыкантов, чьи голоса должны были эхом разноситься под этими сводами, прославляя мощь Империи; величественный железный трон, не сверкающий золотом, но своей суровой, тёмной мощью внушающий трепет, как символ непоколебимой воли.

Стены пока лишь окрашены в тёплый золотистый цвет, но уже отдельно создавались целые скульптурные композиции из лепнины, покрытые тончайшим сусальным золотом, чтобы потом целыми кусками, словно драгоценные панно, прикреплять к стенам. И потолки… Ах, эти потолки!

На протяжении всей зимы художники продолжали свою титаническую работу. Лишь третья часть была завершена, но даже этот фрагмент уже представлял собой нечто умопомрачительное. Это была не просто роспись, а целая трёхмерная конструкция, создающая иллюзию бездонной выси. Смотрел на них, и казалось, что над тобой не семь метров, а все двадцать, уходящих в небесную сферу, где герои и боги переплетались в вечном танце.

Тем временем зазвучала она… Эта композиция. Я буквально напел её музыкантам, и они уже сделали, наверное, десятую, если не больше, аранжировку, так как я всё ещё не принимал окончательный вариант. «Вальс из кинофильма „Мой ласковый и нежный зверь“» был одной из немногих мелодий, которую я хотел бы слышать в этом времени.

Мало того, что это эстетически прекрасный вальс — красивый, мелодичный, завораживающий, уводящий куда-то далеко, в какую-то сказку, где хочется плакать и смеяться. Так ещё и политически важно было это сделать. Русская культура должна не просто впитывать в себя, как губка, всё европейское, но ещё и давать европейцам.

У меня были сомнения, что «Барыню» или «Комаринскую» будут танцевать в Версале или во дворцах Вены. Разве что, так, шутки ради, или как экзотику. А вот вальс… Он ведь когда-то завоюет, даже без моего участия, весь мир. Так почему бы не назвать этот танец русским? Пусть это будет наш, русский вальс.

Установилась тишина. Все смотрели на центр бального зала, где стоял я, ожидая свою дочь. Сам факт, что Император вышел танцевать, уже заставлял ожидать чего-то необычного, чего-то, что выходило за рамки привычного придворного этикета.

А в это время, в одном из кабинетов, судорожно и даже с привычными фразами «ах!» и «помогите!» переодевалась Елизавета. В том платье, в котором она провела первую половину вечера, конечно же, нельзя было танцевать вальс. Для этого нужен был совершенно другой наряд, и сейчас она его продемонстрирует.

— Ах! — разнёсся коллективный вздох. Он эхом отразился от стен по всему тронному залу, площадь которого была где-то на четверть больше, чем тронный зал в том Зимнем дворце, который я помню из будущего.

В лёгком, можно было бы сказать, белом, но всё же с какими-то бежевыми тонами, расшитом белым жемчугом и бриллиантами, Елизавета явила, наверное, самое богатое платье из тех, которые ныне существуют. Ну, по крайней мере, у меня такое ощущение складывалось, когда она принесла счёт на этот наряд. Но выбора не было.

Я ведь пообещал, что за то, что она изучит со мной танец (что для Елизаветы было не просто скучно, а, видимо, крайне болезненно), и оденется явно не по моде (ещё одна пытка!), я разрешил ей заказать платье, которого точно нет ни у кого. И я не знаю, будет ли такое в ближайшее время… Оно было, как и вальс, не от мира сего, не от этого времени, но оно было *нашим*, русским, и оно должно было заявить о себе.

И я подошел к своей дочери, чтобы закружить танец, о котором будут обязательно говорить во всей Европе. Ну а музыка… она не может оставить никого равнодушным. Пусть знают наших!