Петербург

8 ноября 1726 года.

— Начнем! — рявкнул я, с размаху распахивая тяжелые дубовые двери и словно ураган врываясь в зал заседаний Государственного совета.

Что-то у меня не оставляет рабочий настрой. С 7 ноября, на День Революции, появилось острое желание работать, не отпускает. Конечно, и революции не было, еще не случилось, а в этом мире может ее и не будет, и дата слишком условная, не совсем соответствовала бы современному «новому стилю». Но все же…

Как такового заседания всего Государственного Совета и не планировалось. Вопрос на повестке стоял только один, но критически важный, определяющий будущее империи. Я собирался выслушать все мнения по поводу первых итогов масштабной военной реформы. Окинув взглядом замерших вельмож, я сбросил плащ на руки подбежавшему секретарю.

— Господин глава Тайной канцелярии, первое слово вам! — произнес я, но краем глаза уловил, как нервно заерзал на своем стуле министр военных дел Петр Петрович Ласси. Я усмехнулся: — Хорошо, Петр Петрович, говорите вы, раз уж вам так не терпится вступить в бой.

Прославленный фельдмаршал явно опешил и несколько растерялся, особенно под колючими, не совсем дружественными взглядами других собравшихся чиновников. Возможно, мой внешний вид и резкость тона были таковы, что они уже привычно сжались в ожидании очередного приступа монаршего гнева. Они ждали, что совещание пройдет на привычно высоких тонах, с битьем тростью по столу. И обвиняли, скорее всего, прямо сейчас именно Ласси.

Зря. Настроение у меня на самом деле было просто великолепным, поистине триумфальным.

Ведь нам удалось невероятное: мы завели часть русского Балтийского флота на зимовку в Кронштадт и Петербург! И по этому поводу я просто физически не мог пребывать в дурном расположении духа. Это была не просто навигация, это была целая, беспрецедентная по дерзости военная операция по борьбе со стихией.

Бой, сражение с самым принципиальным противником, с тем, с кем договориться никогда не выйдет, как ни старайся. Который зачастую, особенно тут, в Петербурге, проводит неожиданные маневры… С природой.

Приходилось буквально растапливать лед кострами на плотах, с треском проламывать его тяжестью корпусов. В некоторых местах матросы и офицеры, матерясь на морозе, рубили торосы пешнями и ломами, прорубая фарватер. И это настоящее счастье, что, хоть с дюжину человек и окунулись с головой в ледяную черную прорубь, у нас не было ни одного погибшего! А все те смельчаки, кто получил подобное «неудобство» и жестоко продрог, на данный момент в тепле и уюте находились в императорской клинике.

Да, это было еще одно событие, которое не могло не вселять в меня, с одной стороны, колоссальную гордость за всё то, что я делаю, а с другой — твердую надежду, что это дело продолжится и что мы идем верным путем. На днях в Петербурге была торжественно открыта первая настоящая клиника.

Почему-то само слово «больница» никак не приживалось среди людей нынешнего времени. Как мне недавно объясняла Евдокия, моя бывшая жена, которая теперь, к моему изумлению, с головой ушла в работу и курирует эту клинику (точнее, железной рукой решает кадровые вопросы, муштруя младший медицинский персонал и создавая с нуля акушерское отделение), слово «боль» или «болеть» суеверный народ просто избегал. Боялись навлечь на себя эти самые хвори, стоит только произнести их вслух.

А вот «клиника» — слово заморское, нейтральное. Сейчас в обществе вообще модно называть всё, что угодно, иноземными терминами, так что название прижилось как влитое.

Но, увы, не только радости наполняли мои дни. Накануне случилось то, от чего у меня едва не остановилось сердце.

Серьезное недомогание поразило моего крохотного сына. Состояние было таким тяжелым, что весь дворец всполошился: все шептались, что младенец, как это уже бывало не раз с детьми настоящего Петра Великого до моего появления в этом времени, непременно умрет. Паника достигла таких масштабов, что даже патриарх бросил все свои государственные и церковные дела и спешно прибыл во дворец, чтобы иметь возможность лично провести необходимые обряды отхода души.

В тот момент я готов был разорвать его, да и всех этих причитающих кликуш, на мелкие клочья!

А всё оказалось до яростного зубовного скрежета, до появления моего Гнева банально. Кормилица, деревенская дура, дорвавшись до дворцовых харчей, сожрала что-то не то. Набила брюхо жирным мясом и какими-то экзотическими заморскими фруктами. Вот у ребенка и случилось сильнейшее обострение.

Во-первых, вылезла жуткая аллергия — сыпь покрыла практически всё крохотное тельце, начала слезать и шелушиться кожа. А во-вторых, у него так страшно скрутило живот, что обычно рассудительный младенец (который плакал, только если ему действительно было что-то нужно) мой сын заливался горькими, надрывными слезами, не успокаиваясь больше суток.

Я был в таком бешенстве, что лично, не доверив это палачам, выпорол эту визжащую кормилицу.

А потом, когда Маша немного отошла от шока и успокоилась чуть раньше меня, она едва уговорила меня прямо здесь и сейчас не вздернуть на дыбу и проучить двух молодых лекарей. Тех самых балбесов, которые головой отвечали за правильное питание кормилицы и должны были безотлучно находиться при ней.

А они, видите ли, пошли на лекции! В русскую столицу на зиму прибыл поработать в нашем университете и в Академии наук не кто иной, как именитый английский врач Ричард Мид. Тот самый Мид, который лечит Исаака Ньютона, самого английского короля, и по праву считается одним из самых блестящих и дорогих врачей во всей Европе. Все студеозусы, и не только медики, поспешили на его лекции.

И я прекрасно понимал, для чего на самом деле этот надутый индюк сюда приперся. Слухи о нашей массовой вакцинации и о том, что она проходит более чем успешно (смертность упала в разы!), уже расползлись по всем европейским дворам.

Но, учитывая, что мы вовремя приняли жесточайшие меры конспирации и сейчас производим вакцину в условиях абсолютной секретности, выдавая её лишь в запечатанных ампулах для пересылки… Никто посторонний не смел даже приблизиться к центрам производства. И теперь европейцы страшно заинтересовались тем, что же тут у варваров происходит. Они отчаянно хотят выведать рецепт, и Мид — их главная ищейка. Ведь тот, кто первым в просвещенной Англии начнет столь успешную практику вакцинации, не просто прославится. Он озолотится.

«Ну и пусть читает лекции, — мысленно хмыкнул я, возвращаясь к делам насущным. — Ричард Мид, как ни крути, действительно блестящий эпидемиолог». Я трезво осознавал, что мои собственные познания в этой узкой области весьма поверхностны. Чтобы составить полную картину и грамотно дополнить уже существующие жесткие карантинные регламенты чем-то по-настоящему полезным, нужно было учитывать множество местных, сугубо российских реалий. И чужой опыт тут пришелся бы как нельзя кстати.

Более того, прямо сейчас в заснеженной России находилось и вовсе абсолютное светило европейской медицины — человек, которому писали уважительные письма даже китайские вельможи и сам император Поднебесной. И, что поразительно для нынешней почты, эти письма находили адресата! Этим человеком был Герман Бургаве, великий нидерландский врач.

Одно то, что этот прославленный старец оторвался от насиженного места в Лейдене и лично прибыл к нам, уже было сродни политическому чуду. Тем более в условиях жесткого военного противостояния у датских проливов. Так что подобный визит имел и политическую подоплеку, заставляя в лишний раз упомянуть Россию, заинтересоваться ею, довериться решию Бургаве и планировать собственный визит. Интересно же…

Пусть едут, да еще и денежки свои везут. Думаю, что уже сейчас мы найдем не один способ мирно, с согласия «кошелька», эти деньги забрать. Товаров, например, диковинных у нас хватает. Те же шкурки каланов. Полноценная партия меха песцов, соболей и каланов только что пришла. И обрушила, между прочим цены.

Бургаве не испугался пушек и флотов. Он! Тот, кто не вылазил ранее из своей берлоги и требовал доставки пациентов на дом, совершил изнурительный переход по суше до самой Риги, где его, по моему личному приказу, уже встречал почетный эскорт из отборных русских конных гвардейцев.

Чтобы люди моего прошлого времени понимали, что это за величина: к нему на осмотр и за консультациями униженно приезжали принцы крови, герцоги и правящие монархи. К слову, еще совсем недавно одна лишь дистанционная, по переписке, консультация Бургаве стоила настоящему Петру Великому (до моего появления в этом теле) баснословных, немыслимых денег. А теперь этот медицинский полубог сам приехал к нам.

Почему? Да потому что эти прожженные интеллектуалы уже чувствуют, понимают, а некоторые и точно знают через своих людей: здесь, в варварской России, творится нечто невообразимое. Наша медицина сделала такой резкий рывок, что в качественном отношении мы уже обошли всю просвещенную Европу. Да, пока мы критически отстаем в количестве дипломированных врачей, это факт. Но не приехать сюда, не изучить наш опыт сейчас — значит навсегда остаться на пыльных задворках мировой науки.

Поэтому Бургаве тоже читал у нас лекции. И на одну из них, инкогнито, пришел я. Старик излагал весьма здравые мысли. Для него, первопроходца, первичный осмотр пациента прямо на больничной койке был важнейшим шагом в диагностике. Для меня, человека из будущего, это казалось смешной банальностью — а как иначе-то лечить⁈ Но для аудитории XVIII века это звучало как божественное откровение, ломающее все средневековые каноны.

А потом, прямо посреди той лекции, я поднялся со своего места. Зал мгновенно оцепенел. Великий Бургаве так растерялся, узнав императора, что попятился и едва не рухнул с кафедры. Я подошел к нему и молча продемонстрировал… стетоскоп. Простейшую трубку, которых мои мастера успели выточить пока всего дюжину за полгода. Но когда я объяснил принцип работы… Самый именитый медик Европы просто «поплыл», уставившись на инструмент широко распахнутыми глазами.

Обо всем этом я напряженно размышлял, пока министр Ласси собирался с духом, чтобы ответить мне. Я специально накручивал себя, настраиваясь в том числе и на жесткий разбор работы военно-полевой медицинской службы. Так что мысли о медицине сейчас переплетались в моей голове с набирающей ход армейской реформой, образуя тугой узел.

— Ваше императорское величество… Я прошу вас не гневаться на меня, — голос старого фельдмаршала Ласси слегка дрогнул, но затем окреп, наполнившись солдатской прямотой. — И, конечно, против воли вашей и реформы я никак не посмею встать. Но я был категорически против, хотя и исполнил ваш приказ до последней буквы… Сорок четыре тысячи опытных солдат! Среди них немало ветеранов, чья грудь заслуженно украшена медалями «За отвагу» и Георгиевскими крестами. И все они сейчас, как записано в новом уставе, уходят в запас! Государь, кем мы будем воевать против турок⁈

Повисла мертвая, звенящая тишина. Никто не смел поднять на меня глаз, хотя напряжение в зале заседаний Государственного совета возросло до такой степени, что воздух, казалось, заискрился.

Сказать мне в лицо, что кто-то против моего монаршего решения? Это граничило с самоубийством. Любое неповиновение, даже если я сам в глубине души понимаю, что советник прав, должно иметь жесточайшие последствия. Так уж устроена нынешняя беспощадная система управления: не дашь острастку, проявишь малейшую слабину — и у вчерашних беззубых псов вдруг прорезаются волчьи клыки. А мне сейчас дворцовые потрясения и бунты нужны меньше всего.

Однако в этот раз я не стал обрушивать на упрямого министра свой монарший гнев. Я тяжело оперся руками о стол и подался вперед.

— Я тебя, Петр Петрович, прекрасно понимаю. Твоя боль за армию делает тебе честь, — негромко, но так, чтобы слышал каждый в зале, произнес я. — Но есть в политике вещи посильнее, чем просто удержание опытных людей в казармах. Это — твердое царское обещание. Ты же сам мне третьего дня докладывал: солдаты стали отчаяннее идти в штыковую, а дезертирство, этот бич прошлых лет, почти стремится к нулю. Знаешь почему? А потому что в войсках уже знают! И мне нужно, чтобы это знал абсолютно каждый рекрут: сорок четыре тысячи ветеранов не просто вышвырнуты на мороз. Каждый из них получил от императора и Министерства военных дел по двадцать пять десятин отличной пахотной земли! Плуг, корову, свиней, овец… Подъемные деньги!

Я ударил кулаком по дубовой столешнице так, что подпрыгнули чернильницы.

— Да разве ты, старый воин, не понимаешь главного⁈ За такую награду, видя, как я щедро плачу за пролитую кровь, те, кто остался в строю, будут туркам глотки зубами рвать!

Может быть, для искушенных стратегов это действительно звучит излишне пафосно. Или, напротив, по-детски наивно — полагать, что глобальная военная операция или реформа может быть завязана исключительно на психологию простого солдата. Но цифры не лгут.

Когда со всех фронтов и гарнизонов мне докладывают, что русские воины стали биться куда как более яростно, смело, со звериным оскалом вгрызаясь во вражеские порядки… тут не до скепсиса. И, признаться, я не совсем понимал, какая же мотивация была у солдат ранее. Ни наград солдатских не было, ни установленных Уставом поощрений, ни, наконец, уход в отставку, вернее, в запас.

Я слишком хорошо помнил сухие исторические сводки. В прошлом варианте истории дезертиров за один год случалось до десяти тысяч человек, и это в относительно мирное время! А в разгар Северной войны, перед тем же Полтавским сражением, цифры беглецов были и вовсе заоблачными — такими, что сейчас о них не хотелось даже вспоминать, чтобы не портить настроение.

А что теперь? Сейчас в огромной действующей армии дезертиров считают не тысячами и даже не сотнями, а десятками. И то чаще всего это бегство от сурового наказания за какие-то уголовные преступления, а не от страха перед врагом, или от безысходности положения.

Некоторые просто не приживаются в суровом мужском коллективе. Подобные вещи даже в армиях моего родного будущего случались сплошь и рядом. Например, искоренить дедовщину, которая сейчас цветет в полках махровым цветом, оказалось просто физически невозможно. Эту стихию нельзя уничтожить приказами, поэтому мы стараемся надеть на нее узду и направить в более-менее нормальное, контролируемое русло воспитания молодняка.

Знаю, что даже донцы ропщут, что, мол, мало к ним на Дон бегут. Ну да ничего. Пусть занимаются воспроизводством сами. Да и знаю, что некоторые сербские и болгарские семьи, что сбежали от османского ига, у них обретают дом. Еще и немало ушло к казакам бывших рабов из Крыма, видимо боясь, что из загребут в крепостные.

Я этому не противился. Вот только поток людей, спешащих к казакам сильно упал. Это я еще не говорю про яицкое казачество. Туда далеко и вовсе не стремятся бежать. И с заводов демидовских и казенных меньше бежать стали на Яик. А потому что законы принимаем о регулировании труда. Пока слабо влияющие, но начинать с чего-то надо. Как, например, ограничение труда в сложных и опасных условиях, или ограничение труда одиннадцатью часами, а те, кто обучается грамоте, так и вовсе восемью.

И комиссии сейчас создаем «производственные», своего рода зачатки профсоюзов. Даже есть норма, что если соберут пять сотен подписей, то этих просителей и я лично приму.

Самодержавный Царь становится, как бы это не звучало нелепо, самым демократичным человеком в стране.

Тем временем, не спешно, продолжалось совещание.

— Теперь говори ты, Антон Мануилович, — я властным жестом усадил раскрасневшегося Ласси обратно на стул и перевел взгляд на теневого кардинала империи.

Назначить Девиера главой Тайной канцелярии было исключительно правильным решением. В последнее время я крайне редко с ним общаюсь напрямую и столь же редко слышу о нем самом в дворцовых кулуарах. Если бы речь шла о любом другом министре, стоило бы серьезно задуматься: почему так происходит? Может, человек на своем месте просто манкирует своими обязанностями, утонув в лени и казнокрадстве?

Но только не в случае с ведомством политического сыска. Тайная канцелярия разрослась, став куда большим спрутом, чем просто карательный орган для слежки за недовольными внутри страны. И здесь действовало железное правило: чем тише, незаметнее идет работа, тем лучше. Главное, чтобы машина исправно молола зерно.

Именно благодаря тому, что Антон Мануилович умеет работать бесшумно, словно паук, плетущий паутину, в стране нет удушающего ощущения тотального запрета. Несмотря на разветвленную сеть осведомителей, в обществе полностью отсутствует парализующий страх слежки.

Напротив, мы грамотно раскручиваем маховик мощной государственной пропаганды. Учитывая, что мы начинаем плодить лично свободных верноподданных, что по трактирам и площадям гуляют упорные слухи о грядущем серьезном послаблении, а может, даже и об освобождении государственных и монастырских крестьян от крепостного ярма… Да еще и на фоне наших громогласных военных побед! Народ не ропщет, он живет верой в славное будущее.

Тут бы, конечно, не разочаровать. Но некоторые послабления в крепостном праве буду, обязательно. Они уже есть. Вот, в том числе и это, мы обсуждаем. Ведь история о солдатах, уходящих в запас — это про крепостничество, его послабление, в том числе.

Признаться, порой мне кажется, что мы даже перебарщиваем. В обществе царит какая-то пьянящая эйфория. А эйфория опасна — она затуманивает разум, не дает думать и действовать рационально. Если мы уверуем в собственную непогрешимость, то неминуемо начнем совершать катастрофические ошибки. Но главное, что это понимаю я.

Девиер поднялся со своего места. Одетый в темный, неброский камзол, он казался живой тенью среди расшитых золотом мундиров. Тень — так его уже называют.

Он мало в последнее время показывается в обществе. Нет, на основных приемах, которые редки нынче, Антон Мануилович бывает. А вот так, чтобы ходить по разным домам, где продолжают давать приемы и действует правило так называемых «свободных обедов», когда каждый может прийти и поесть, такие места он игнорирует.

Весельчак ранее, человек сильно изменился. Но главное, что это назначение для меня кажется самым правильным из всех остальных.

— Ваше императорское величество, господа, — его голос звучал негромко, но в абсолютной тишине зала каждое слово чеканилось, как монета. — Мне было поручено негласно проследить за тем, какие настроения царят среди помещиков и крестьян, а также в военной среде по отношению к начатой реформе.

Глава Тайной канцелярии обвел собрание цепким, холодным взглядом.

— Докладываю: особых возмущений в губерниях замечено не было. Более того, когда к вопросу о том, кого именно отпускать на вольные хлеба из армии, допустили самих военных начальников, в войсках и вовсе началось небывалое воодушевление. Кроме того, довольны и помещики. Дело в том, что ранее, из-за повального дезертирства, больших санитарных потерь в армии, на войне, приходилось делать донаборы рекрутов. Нынче, даже с учетом увеличение численности армии, рекрутская повинность несколько снизилась.

— И что, помещики не связывают то, что отпускаем солдат на свои хлеба с тем, что придется набирать новых? — спросил я.

— Было такое, ваше величество. Но частью вопросы с рекрутскими наборами стали закрывать и вольными. Теперь есть такое, что нищенствующие мещане отправляют своих сыновей без указки, приводя отпрысков на рекрутские участки. За это, согласно реформе, вольному положены небольшие деньги, но все же… Ну и надежда на то, что их сын выслужится и будет жить хорошо — это тоже влияет. Так что большого увеличения рекрутских наборов не предвидится.

— Это хорошо… и то, что ты докладываешь, и то, что хорошо в теме разбираешься, — отметил я.

Антон Мануилович сделал микроскопическую паузу и бросил быстрый, колючий взгляд в сторону Ласси. Девиер слегка замялся. Было очевидно, что сейчас он собирается произнести нечто крайне неприятное для ушей присутствующих, и в первую очередь — для министра военных дел.

— Однако… это породило мздоимство, — мягко, но безжалостно припечатал Девиер. — В некоторых полках нынче установлена негласная мера выплат. Офицеры берут взятки за то, чтобы внести солдат в очередь на первоочередной выход в запас с получением земельного надела.

Воздух в зале заседаний мгновенно сгустился. Вельможи вжали головы в плечи. Опять все ждали моего взрыва, крика, летящих в стены чернильниц. Но гнева не последовало. Я лишь устало прикрыл глаза. Испортили-таки, сволочи, отличную задумку.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… — усмехнулся я. — Разбуди меня через сто лет и я скажу, что происходит в России: воруют и пьют. Так вот! Не бывать такому через сто лет, или служба наша Отечеству не верная.

Я припечатал кулаком по столу.

— Петр Петрович, — ледяным тоном, от которого мороз продирал по коже, обратился я к министру военных дел. — Вам надлежит разобраться с этим немедленно и с предельной жестокостью. Все офицеры, которые будут замечены в подобном скотстве, должны быть публично с позором отлучены от вопроса комплектования списков в запас. Тех, чья вина будет доказана, — лишать чинов и отправлять в штрафные роты. Пощады не давать.

Фельдмаршал Ласси, бледный как полотно, тяжело встал, глубоко поклонился, принимая приказ, и вновь опустился на стул, нервно сжимая эфес шпаги.

— Вместе с тем, государь, есть и обратная сторона медали, — невозмутимо продолжил Девиер, словно не замечая разыгравшейся драмы. — Нынче крестьянские общины отдают в рекруты уже не самых хилых, кривых и тех, кто не способен удержать в руках соху. Наблюдается поразительная картина: выстраивается целая очередь из крепких третьих и четвертых сыновей! Семьи готовы отдавать их в рекруты без малейших вопросов и слез. А это не дохлые клячи какие, что откармливать сперва полгода нужно, что он смог взять в руки фузею, а часто сильные молодые мужи.

Я заинтересованно подался вперед.

— Этому, несомненно, способствуют и те небольшие, но твердые выплаты зерном и деньгами, которые казна теперь выдает каждой семье за потерю работника, — подытожил глава тайного сыска и плавно опустился на свое место.

Я переварил информацию и повернул голову к другому концу стола, где сидел главный казначей.

Сорняков уже освоился со своим положением. Нет сведений, что сильно возгордился и ворует, хотя и жалование у него… Большое, одним словом. А держится в присутствии именитых людей, как свой. Знаю, что у него и учителя есть этикета и иностранных языков. Это молодец. Нужно всю жизнь учиться!

— Петр Иванович, а ты что скажешь? — спросил я, глядя на его задумчивое лицо. — Со стороны выглядит всё так, что мы спускаем колоссальные, просто безумные деньги на эту военную реформу. С одной стороны, казна наша пока, слава Богу, не разорилась. Но с другой… Я ведь и сам вижу, что помимо трат, в этом кроются и огромные, скрытые выгоды для государства. Что скажешь, считай свои цифры!

— Нам удалось всё скрупулезно, математически высчитать, — начал свой доклад Скорняков, разворачивая перед собой исписанные ровными колонками цифр листы. — С одной стороны, как здесь уже было справедливо замечено, становится в разы меньше дезертиров. А значит, перевооружение армии и слаживание полков идет куда большими скоростями. Не забывайте и о прямых убытках: на каждого беглеца ранее была потрачена уйма казенных средств — на амуницию, провиант, коня… А еще и команды были особые, что за ними бегали и искали. Тут же и разбойники, в которые часто уходили дезертиры и убытки торговле, соответственно.

— Это да! — заметил Андрей Иванович Остерман.

Но сказал он это, скорее всего, лишь для того, чтобы дать понять: он тут тоже находится. Вот только если решается вопрос и без канцлера, так он и незаметный для меня.

Однако, судя по всему, эта незаметность имеет несколько иное свойство, нежели относительно Девиера. Тут вопрос стоит о полезности.

Скорняков посмотрел на Остермана, на меня… Я подал знак взмахом руки, чтобы министр экономики продолжал.

— А порой дезертиры, убегая в леса, прихватывали с собой ружья, порох, а то и часть полковой казны! Теперь это воровство и утечка ресурсов сократились до минимумов, которыми можно пренебречь. А значит, мы сохраняем огромные деньги, пусть и не впрямую, а косвенно. К тому же нужно учитывать, что взамен каждого бежавшего дезертира армия требует от страны взять нового рекрута. И этого необученного деревенского парня нужно снова кормить, одевать, муштровать… Тратить на него куда как больше денег и времени, чем на уже обстрелянного, опытного солдата, — продолжал Сорняков сообщать, казалось, что прописные истины.

Вот только они должны были прозвучать.

Я поднял руку, жестом останавливая министра, давая возможность всем присутствующим в зале переварить сказанное и проникнуться этими не самыми очевидными цифрами.

Мне, безусловно, нравилось, как работает Скорняков и его молодая команда счетоводов. Ставка на этого человека была сделана исключительно верно. Как и мое жесткое требование, чтобы в экономике империи и государственном планировании использовалось как можно больше точных математических методов. Изыскивались те скрытые выгоды, которые на первый, обывательский взгляд кажутся абсолютно неочевидными. Нужно считать всё. И все государственные риски оценивать с холодной головой.

— Продолжай! — приказал я, нарушив повисшую тишину.

— Потери казны, точнее, прямые затраты на первый год осуществления этой земельно-военной реформы составят… до семисот тысяч рублей, — выдохнул Скорняков.

По залу заседаний прокатился сдавленный гул. Некоторые вельможи откровенно ахнули, кто-то перекрестился. Цифра действительно казалась просто ошеломляющей, способной пробить брешь в любом, даже самом тугом бюджете. Но я тут же властно потребовал от министра продолжить ту мысль, которую он начал развивать. Суть ее была мне уже известна по предварительным докладам, а вот присутствующим ретроградам — пока нет.

— Однако, — возвысил голос Скорняков, перекрывая шепотки, — расчеты показывают следующее. Уже через год после того, как эти сорок четыре тысячи бывших солдат осядут на местах и начнут обрабатывать землю, которой — слава Господу Богу и нашему императору! — в России прибавилось изрядно и больше не стоит изыскивать, где отрезать хорошие пахоты, они начнут окупать себя. Через пять лет те, кого мы сейчас с такими колоссальными затратами отправляем в запас, начнут приносить существенную, полновесную прибыль для государства в виде налогов и хлеба. При этом сами они останутся крепкими, зажиточными земельными собственниками. Они забудут о голоде и, следовательно, будут обзаводиться большими семьями, существенно давая прирост населения на новых территориях!

— Вот, господа! — перебил я своего министра, обводя Государственный совет тяжелым взглядом. — Сейчас мы поднапряжемся. Пускай даже затянем пояса и залезем в Резервный фонд. Но это тот стратегический проект, который обязательно, неизбежно принесет России великую пользу! И господин Скорняков сейчас об этом не скажет, потому как у него иное ведомство, он мыслит цифрами, налогами и пудами зерна. Но я скажу вам о другом. Эти люди, эти сорок четыре тысячи закаленных ветеранов, наделенных землей, будут нам безмерно благодарны. Они станут опорой нашему Отечеству и моему трону! Они правильно, в духе преданности государю, воспитают своих сыновей и дочерей. И там, на тех новых землях Дикого поля, которые сейчас нам достались большой кровью, они будут любить и защищать Россию так, как, может быть, нигде в иных местах ее не любят. Всем сердцем. Будут готовы в любой миг отдать за свою землю и свою страну жизнь.

Краем глаза я заметил, как снова нервно заерзал на своем стуле министр военных дел. Получив недавно изрядную долю моей критики, старый служака, как я уже чувствовал, отчаянно хотел реабилитироваться и доказать, что он мыслит в унисон с императором. Поэтому я замолчал и благосклонным жестом предложил Ласси вставить свою реплику.

— А еще, ваше императорское величество… — фельдмаршал откашлялся и выпрямил спину. — Они ведь числятся в запасе! И случись какая великая война, посягни кто на наши рубежи, мы сможем в считанные дни поставить эту армаду под ружье! И таких резервных солдат не нужно будет обучать строю и стрельбе годами. Достаточно двух-трех месяцев хорошей подготовки на сборах, чтобы они вспомнили воинскую службу и нюхнули пороху. И стоять в строю они будут не хуже, а может, и куда злее и крепче иных новобранцев, которые в это время будут служить в регулярной армии!

— Всё абсолютно верно, Петр Петрович. И я искренне рад, что вы это так глубоко усваиваете. Надеюсь, никаких препятствий на пути к осуществлению задуманного у нас больше не возникнет, — усмехнувшись, подытожил я. Лицо Ласси просветлело.

Потом мы еще долго, до рези в глазах от свечей, говорили о вооружении. С обстоятельным, насыщенным техническими деталями докладом выступал Абрам Петрович Ганнибал. Я мысленно отметил, что, наверное, уже слишком надолго задержал этого талантливого инженера при дворе в Петербурге. Нужно было срочно отправлять его вновь в инспекционное турне по всем заводам, мануфактурам и промышленным стройкам Российской империи, чтобы он лично подгонял неповоротливых подрядчиков.

В зале в основном звучали уже почти победные реляции: о том, что мы всех одолеем, всё построим, отольем сотни пушек, и вообще — оснащение у нас нынче лучше, чем когда бы то ни было в истории России. Я слушал эти бравые речи, прислушивался к собственным ощущениям, критически оценивал всё, что говорилось на совещании…

И с удовлетворением понимал: это всё же не пустой придворный пафос. Не банальное лизоблюдство. Это действительно зримый, осязаемый результат той титанической работы, которую мы провернули. Несмотря на то, что прошло не так уж много времени, эта кропотливая, тяжелая, выматывающая жилы государственная стройка уже приводила нас к четкому пониманию того, какой должна быть — и какой обязательно станет — непобедимая армия Российской империи.

— Господа, армия не должна быть обузой для державы нашей. Армия должна приносить доход, зарабатывать деньги больше, чем кто-либо, даже наша промышленность и торговля! И мы уже это делаем. Освобождение Дикого поля позволит нам накормить Россию, сохранить многие жизни в крестьянских семьях. Тем самым и податного народа у нас станет больше, и казна будет шириться, — подводил я итоги совещания.

Хотя нет, это, наверное, было уже не просто совещание, а целая государственная конференция. Перед каждым из присутствующих сейчас легли пухлые папки с различными цифрами, выводами и докладами. Тезисы, которые только что прозвучали устно, на бумаге были изложены куда как более подробно. И это была колоссальная работа целых слаженных команд, а не одного человека.

На ознакомление со всем этим массивом данных я выделял своим чиновникам ровно три часа. А уже потом мы должны были подвести окончательные итоги реформы и твердо принять планы на следующий год.

Всё так, как я люблю: досконально высчитано, глубоко проанализировано, составлены четкие перспективные планы.

— Объявляю перерыв, — я поднялся во главе стола, давая понять, что первая часть закончена. — Время пошло, господа. Жду вас здесь же. И советую читать внимательно: спрашивать буду строго по цифрам, а не по общим рассуждениям.

Заскрипели отодвигаемые тяжелые стулья, зашелестела бумага. Вельможи, привыкшие к неспешным, тягучим думам и многочасовым застольным беседам, подхватывали свои папки с лицами студентов, которым за ночь нужно выучить годовой курс. Я скрыл усмешку и быстрым шагом покинул зал, сопровождаемый лишь безмолвным конвоем гвардейцев.

— Пора уже, господа, свыкаться с таким моим подходом к делам. А то уже раскисли, что работа не закончилась, — усмехнулся я. — В награду вам будет обед в моем присутствии. А сегодня у нас нечто особенное.

Я проглотил слюну… Тот день, когда я раз в месяц позволял себе есть все, или почти все. И мясо по-французски, под майонезом, селедка под шубой, жаренная картошка со шкварками… И это далеко не все.

Три часа — это не так уж много, но для меня это была редкая возможность выдохнуть. Первым делом я направился на детскую половину дворца. Тревога за сына всё еще сидела где-то под ребрами холодным комом.

Осторожно приоткрыв резную дверь, я заглянул в спальню. В комнате пахло целебными травами. Малыш спал. Его дыхание было ровным и глубоким, пугающая красная сыпь на щеках заметно побледнела, сменяясь здоровым румянцем. В углу, сжавшись в комок на сундуке, сидела насмерть перепуганная, бледная как мел нянька, не смея даже громко вздохнуть. Увидев меня, она попыталась было рухнуть на колени, но я остановил ее резким, запрещающим жестом: не сметь будить!

Убедившись, что кризис миновал, я почувствовал, как с плеч свалилась невидимая бетонная плита. Разум прояснился окончательно. Теперь можно было полностью отдаться государственным делам.

— Где государыня? — спросил я у охранника в комнате.

— Изволили отойти ко сну, — сказал он.

Ну да, Маша не спала два дня. Пусть отдохнет, даже заходить и беспокоить не буду, намаялась она изрядно. А все из-за одной дуры!

Оставшееся время я провел в своем кабинете. Пил обжигающе горячий сбитень с пряностями, стоя у окна и глядя на скованную льдом Неву. Там, за толстым стеклом, лежал промерзший насквозь Петербург, огромная, неповоротливая страна, которую я тащил в будущее на аркане математики, логики и стальной воли.

Ровно через три часа серебряный колокольчик в моих руках разорвал тишину приемной. Заходили мои чиновники.

— Ну что же, господа, — я опустился в кресло и сцепил пальцы в замок. — Время вышло. Есть ли среди присутствующих те, кто нашел в представленных расчетах изъян, ошибку или злой умысел?

Повисла тишина. Никто не проронил ни слова. Фельдмаршал Ласси сидел, уткнувшись в последний лист отчета, и только одобрительно качал седой головой — логистика перемещения новых резервов была прописана безупречно. Скорняков чуть заметно торжествующе улыбался.

— Ваше императорское величество, — нарушил молчание канцлер, поднимаясь со своего места. — Цифры неоспоримы. Риски велики, но расчетная прибыль и стратегическая польза для Отечества перекрывают их стократ. Государственный совет готов утвердить планы на будущий год в полном объеме.

Я кивнул. Пододвинул к себе лежащий на зеленом сукне чистовик указа о втором этапе военной реформы и утверждении бюджета. Взял свою шариковую ручку…

Скрип ее по плотной бумаге показался мне самым прекрасным звуком на свете. В этот момент закладывался не просто новый армейский устав. Мы закладывали фундамент непобедимой империи, где каждый потраченный рубль превращался в пули, хлеб и новые, бескрайние земли.

— Подписано, — я отбросил перо и поднял на чиновников тяжелый, но довольный взгляд. — А теперь, господа, за работу. Машина запущена, и горе тому, кто попытается вставить палку в ее стальные шестерни.