Вена

13 ноября 1726 года

Император Священной Римской империи Карл VI пребывал в совершенно невероятном, опьяняющем расположении духа. Ничего не могло испортить настроение монарха: ни холодный дождь, несколько десятков капель которого упали на голову императора; ни недомогания, хотя они могли быть надуманными, супруги; ни горечь от поражения от османов и потеря репутации Священной Римской Империи по этому поводу.

Он летел по анфиладе парадных залов венского Хофбурга, едва касаясь каблуками начищенного наборного паркета. Тяжелая поступь уставшего, придавленного короной и династическими заботами монарха исчезла.

Сегодня глава влиятельнейшего в Европе правящего дома Габсбургов передвигался вприпрыжку, чуть ли не насвистывая, чем ввергал попадающихся навстречу лейб-гвардейцев и ранних царедворцев в состояние глубочайшего ступора. Они спешно кланялись, провожая спину монарха ошарашенными взглядами и гадая о причинах этого легкого, светлого помешательства.

— Не сметь! — говорили одни придворные.

— Да и не собирался я это говорить, о чем вы уже успели подумать, — возмущались другие.

И все решили, пусть и не высказав это, что император сошел с ума.

Но они могли лишь гадать, почему. Ибо правда была возведена в ранг высочайшей государственной тайны. Тайны, за одно упоминание которой Император пообещал рубить головы, не щадя даже жен тех троих доверенных лиц, что организовали минувшую ночь.

Это была его боль, его горечь, слабость… Он чувствовал себя уже не мужчиной, раз уж не получается с женой исполнить супружеский долг. Изводил себя, думал, что все смотрят на него, властительного монарха, как на немужа. А теперь все иначе. Комплексы отступали, приходила уверенность, что он еще ого-го.

А дело было в том, что этой ночью Карл VI сбросил с плеч чудовищный груз. Годами он изводил себя мыслью, что стареет. Что его мужская сила угасает, оставляя империю без надежды на крепкое потомство. Но, как выяснилось опытным, блестяще проведенным путем, проблема крылась вовсе не в его дряхлости.

Проблема заключалась исключительно в той непроницаемо-холодной женщине, с которой он делил законное ложе и из которой безуспешно пытался сделать наследников. Так объяснял себе Карл, на это ему намекали доверенные люди.

Встреча, закончившаяся пару часов назад, была шедевром дворцовой режиссуры. Настоящий, изысканный спектакль. Все участники прекрасно знали, кто есть кто, но безукоризненно играли свои роли. Но главной актрисой была мила девушка.

Она была из знатного силезского рода. Подкладывать под императора какую крестьянку, или мещанку, упаси боже, актрису капризную, было нельзя. А тут очень даже милое создание.

Белокурая, породистая, с кожей, прозрачной, как богемский хрусталь. Девушка благородных кровей, подкладывать которую под монарха вне брака считалось преступлением против морали. Но кто же смотрит на это, тем более, что родители девушки, ее отец, увидел в этом шанс для себя.

Она знала, перед кем сбрасывает тяжелый шелк платья, а Император прекрасно осознавал, чьей дочерью он сейчас пользуется ради этого физиологического эксперимента — будущего своего камергера, так он уже решил.

Ей впору было идти под венец, она дышала самой весной, но к этой ночи ее подготовили так, как не готовят дипломатов к подписанию мирных трактатов.

Троица доверенных слуг Императора не поскупилась: для силезской розы тайно выписали наставницу. Плененную турчанку, о которой в темных переулках Вены ходили легенды. Эта женщина, в совершенстве владевшая тайнами сералей Босфора, обучила молодую, еще невинную аристократку искусству ублажения.

И результат превзошел все ожидания. Наивная, девственная простота, взращенная в строгих католических традициях, вдруг вспыхнула дикой, огненной блудливостью. Эта гремучая смесь ангельской недоступности и животной страсти одурманила Карла еще до того, как их пальцы соприкоснулись. Он почувствовал себя не угасающим властелином полуразваливающейся империи, а молодым богом.

— О! Какой вы мужественный! Зевс, не иначе, — говорил этот «ангел», ударяя старика в нужные критические точки.

И он показал… Похотливого Зевса, который, если верить греческой мифологии, любитель разврата.

И сейчас, распахнув двери своего малого кабинета, Карл VI рухнул в кресло, по-мальчишески закинув ногу на ногу. Слуга тут же принес ему «русской воды».

Он отпил, еще шире улыбнулся, когда газы сладкой русской воды «ударили» в нос.

— Вот начились же русские такую воду делать! Интересно сколько они на ней уже зарабатывают, когда бутылка малая по три талера. Ну, что там у нас сегодня? — с небывалым, почти хулиганским задором бросил Император, глядя на замершего у стола секретаря.

Густав, один из секретарей тех самых троих, кто стоял за организацией ночного таинства, смотрел на своего повелителя и не верил глазам. Метаморфозы, произошедшие с изрядно пожилым, вечно хмурым человеком, пугали и восхищали одновременно. Кожа Императора разгладилась, в глазах горел лихорадочный, хищный блеск.

Но Густав был профессионалом до мозга костей. Усилием воли он подавил изумление, поклонился и, понизив голос до тревожного полушепота, произнес:

— Ваше Императорское Величество… Я рад за вас. Но дела плохи. По всей видимости, в Петербурге прознали про наши тайные сепаратные переговоры с турками. Посол Российской Империи, господин Румянцев, находится в приемной. Он крайне взбешен и настойчиво — я бы даже сказал, ультимативно — требует вашей аудиенции прямо сейчас.

Секретарь замер, ожидая вспышки гнева или, того хуже, паники. Но Карл VI лишь рассмеялся — легко, от души.

— Не поверишь, милый Густав, — Император отмахнулся от секретаря, словно тот сообщил ему о пролитом кофе, а не о глобальной геополитической катастрофе. — Но я думаю, что мне сейчас не испортит настроение абсолютно никто! Даже этот русский медведь Румянцев, который уже набил мне оскомину своими тяжелыми взглядами, визитами и требованиями. Пусть подождет!

Карл улыбался, но в глубине кабинета повисла тяжелая, густая тень реальности, от которой нельзя было отмахнуться просто так.

И Густав, и сам император, да все высшие чиновники, в глубине души прекрасно осознавали, по какому тонкому льду скользит сейчас Австрия. Союз с ТОЙ Россией, в которую она на глазах превращалась под ударами неведомого исторического молота, был единственным канатом, удерживающим Священную Римскую империю от падения в пропасть жесточайшего политического кризиса.

Старушка Европа содрогалась от новостей с Востока. На фоне недавних русских побед, на фоне той пугающе безупречной, математической тактики, которую применяли русские полки, ведущие европейские дворы охватила паника. Армии континента начали судорожно, бессистемно, но с крайним ожесточением готовиться к новым войнам.

Никто толком не понимал, как реформировать войска, чтобы противостоять этой новой русской угрозе, но каждый стремился нарастить мускулы. Далеко за примерами ходить было не нужно.

Прусское королевство — эта вечная, саднящая заноза в теле Священной Римской империи — пользуясь всеобщей неразберихой, раздуло свою военную машину до невероятных, рекордных двухсот семидесяти тысяч штыков. Пруссаки маршировали день и ночь, Европа щетинилась сталью, а Вена играла с огнем, пытаясь за спиной усиливающегося Петербурга договориться с умирающей Османской Портой.

И сейчас этот пожар, готовый спалить дипломатические мосты, стоял за дверями кабинета в лице посла Румянцева.

— Дайте мне четверть часа, Густав, — выдохнул Карл, поправляя кружевной жабо и медленно возвращая себе маску венценосного небожителя. — Я выпью вина, вспомню нежность моего ангела… а потом мы пойдем укрощать этого русского демона.

— Непременно, ваше величество, — сказал секретарь, поклонился, сделал положенные шаги спиной вперед, вышел.

— Эх… может быть я сегодня сына зачал? Ведь может? — мечтательно сказал Карл.

Это еще одна его боль. Такая, что может принести много боли всей Европе. Император это знал. И даже если он и зачал на стороне ребенка, никогда его не признает, ни он, ни общество, ни семья, чтобы посадить на престол. Это провал… всей жизни монаршей.

— Пруссаки… вот могут же испортить настроение, — сказал сам себе Карл.

Эйфория отступала…

В австрийском квартирмейстерстве — Гофкригсрате — не питали никаких иллюзий, как и не витал в облаках император. Лучшие умы венского генерального штаба не заблуждались на тот счет, что вымуштрованная прусская машина или новые, пугающе эффективные русские полки стоят больше, чем все четыре сотни тысяч солдат австрийской армии вместе взятые.

Особенно если судить по тому, в каком плачевном состоянии находилась военная машина Священной Римской империи после недавних, унизительных поражений от османов. Армия была велика лишь на бумаге, а на деле — деморализована, плохо вооружена и раздираема внутренними противоречиями.

Тревожные вести шли и с запада. По донесениям разведки — а с оплатой шпионов у Габсбургов никогда не возникало проблем, золото текло рекой — во Франции началось тотальное переукомплектование и частичное переоснащение всей армии. Об этом ярче любых слов кричали просто сумасшедшие, астрономические суммы, которые французский король прямо сейчас тратил на закупку оружия, пороха и сукна. Европа превращалась в пороховую бочку.

Но мысли о сложнейшем положении, как звезды в ночном небе, когда падают. Быстро, ярко.

Ничто из этого глобального политического кошмара не могло сегодня поколебать отличного настроения Карла VI. Мужчины, который только что с облегчением понял, что он всё ещё великолепный жеребец.

— Густав! — позвал вновь своего секретаря импертор.

— Я здесь, ваше императорское величество, — почти мгновенно материализовался тот.

— Как она стонала, Густав! — Императора просто распирало от желания поговорить о том, что случилось буквально час назад. Его глаза блестели. — Какая страсть под маской добродетели!

«Кому, как не мне, об этом знать, Ваше Величество», — мрачно подумал секретарь, сохраняя на лице вежливую, понимающую полуулыбку.

Нет, Густав, разумеется, не делил ложе с этой прелестницей, и она действительно вошла в императорскую опочивальню непорочной девой. Но «экзамен» у нее принимали по всей строгости. Трое доверенных лиц, включая Густава, холодно и методично рассматривали каждый дюйм ее прекрасного, молодого, пышущего здоровьем тела. Она была слегка полноватой, с мягкими линиями — именно такой, какая должна была свести Императора с ума. И в этом организаторы не прогадали.

Она стонала, да! Так, что каждый мужчина, кто слышал это содрогался, только что кроме ее отца.

Густав помнил эти тренировки. Сперва девушка дико стеснялась, затравленно посматривая на своего отца-аристократа, который стоял тут же, в комнате, и продавал ее, как породистую кобылу на ярмарке, даже хуже. У этого благородного силезского графа хватало и алчности, и извращенного терпения находиться рядом в такие ужасные для его дочери моменты, лично контролируя процесс «обучения» у старой турчанки.

Но стеснение прошло быстро. Девочка была воспитана в жесткой парадигме своего времени и сословия: воля родителя была для нее Законом, стоящим неизмеримо выше любой девичьей чести. Выше собственных грез о настоящей любви. Ее сломали, перековали в идеальный инструмент наслаждения, и Император получил именно то, чего желал.

— Ну, зови его уже! — Карл VI картинно взмахнул рукой, прерывая свои сладострастные воспоминания. — Послушаем, что нам рыкнет этот русский медведь.

Уже через минуту тяжелые двери распахнулись, и на пороге императорского кабинета вырос человек, чье выражение лица было диаметрально противоположно блаженному спокойствию хозяина помещения.

Посол Российской Империи Александр Румянцев выглядел так, словно пришел не на дипломатическую аудиенцию, а на казнь. Он внутренне кипел, негодуя от тех сведений, что легли сегодня утром на его стол. Однако эта жестокая строгость и даже неприкрытая злость в его глазах были во многом мастерски сыграны. Лучшая защита — это нападение.

Ведь Румянцев уже знал то, о чем венский двор, возможно, только начал догадываться. Он знал, какую чудовищную по масштабам операцию провернули российские спецслужбы, и какой кровавый ад прямо сейчас творится на улицах Белграда.

Город пережил два генеральных турецких штурма. Потери с обеих сторон были просто ужасающими.

По секретной реляции, которую Румянцев получил по тайным каналам, сводный отряд специального назначения полковника Корнея Чеботаря лишился почти четырех сотен славных, возможно, лучших воинов Империи.

Румянцев уже прекрасно разбирался в новой российской военной тактике. Он знал: если дело дошло до таких колоссальных потерь среди элиты, значит, дистанция боя сократилась до минимума. Значит, не помогли ни дальнобойные нарезные штуцеры, ни великолепное, недосягаемое мастерство русских стрелков. В отряде Чеботаря не промахивались, но врага было слишком много.

Не нужно было читать длинных описаний, чтобы по одним лишь сухим цифрам потерь догадаться: схватка на улицах Белграда шла не на жизнь, а на смерть. Узкие, извилистые улочки древнего города сейчас, должно быть, превратились в скользкие от крови коридоры. Алая жизненная жидкость бурными потоками текла по брусчатке.

Сербы, поднявшиеся на национально-освободительное восстание, дрались как фанатики, потеряв в этой мясорубке больше полутора тысяч бойцов за независимость. Но то, что при этом потери турок исчислялись невероятными тысячами — до пятнадцати тысяч убитых янычар и аскеров, усеявших своими телами подступы к цитадели! — просто поражало воображение. Это была бойня библейских масштабов.

И именно в этом крылась главная дипломатическая мина. Если (а точнее, когда, если не уже) Габсбурги узнают подробности, они непременно сочтут участие русских регулярных сил в этой «сербской авантюре» прямым нарушением союзного договора. Для многонациональной Австрийской империи поддержка любых национально-освободительных движений на Балканах была как кость в горле. Вена официально признавала такие бунты неугодными и опасными для собственной целостности.

Румянцеву нужно было действовать на опережение. Ударить первым, обвинив Карла VI в тайном сговоре с турками, чтобы прикрыть сербский инцидент громким политическим скандалом.

Посол шагнул в кабинет, и воздух вокруг него, казалось, затрещал от напряжения. Медовый месяц, длящийся все лишь утро императора подошел к концу.

Александр Румянцев не стал подыгрывать этой нелепой дипломатической шараде. Он смотрел на австрийского монарха тяжело, не мигая, словно перед ним был не правитель половины Европы, а проворовавшийся интендант.

— Почему русские разбойники в австрийском Белграде? — с этих слов начал общение император.

Румянцев тут же считал посыл: Карл давал возможность для дипломатического маневра. Россия признает русских воинов в Белграде разбойниками… Все довольны.

— Отряд полковника Чеботаря, Ваше Величество, не разбойничья ватага, чтобы выходить из повиновения. Он выполняет прямой приказ моего государя, Императора Всероссийского Петра, — голос посла прозвучал сухо и хлестко, как звук пощечины в тишине роскошного кабинета. — И нам незачем виниться. Оставленный Белград нельзя было отдавать туркам.

Улыбка дрогнула на губах Карла, стремительно сменившись тенью растерянности. Он явно ожидал, что русский посол с благодарностью ухватится за брошенную ему спасительную соломинку, спишет всё на «самоуправство» и начнет расшаркиваться.

— Вы… вы признаете прямое вмешательство ваших регулярных частей в дела на территориях, которые по праву принадлежат короне Габсбургов? — Карл попытался нахмуриться, но на его расслабленном, пышущем недавней негой лице это выглядело скорее комично, чем угрожающе.

— По праву, Ваше Величество? — Румянцев позволил себе жесткую, откровенно издевательскую усмешку и сделал полшага к императорскому столу. — Вы говорите о Белграде? О городе, который ваша хваленая армия фактически бросила на растерзание османам? Если бы не эти, как пишут ваши продажные газеты, «дебоширы», над цитаделью Белграда уже давно развевался бы бунчук с конскими хвостами. Сербы проливают кровь реками, русские добровольцы кладут свои жизни на узких улицах, делая за вас вашу работу. В то время как австрийские полки греются у каминов, а венский двор тратит казну на балы!

Карл VI вспыхнул. Оскорбленная гордость древнего рода наконец-то пробилась сквозь пелену гормонального опьянения.

— Вы забываетесь, Румянцев! — рявкнул он, резко поднявшись и опираясь кулаками о столешницу. — Вы смеете угрожать мне в моем собственном Хофбурге? Вы наглым образом потворствуете созданию сербского государства у моих границ, ваши солдаты убивают турок там, где должна стоять австрийская армия! Это прямое нарушение нашего союзного договора!

Посол ждал именно этих слов. Глаза Румянцева сузились, превратившись в две ледяные щели.

— Разрыв союзного договора, говорите? — он понизил голос до опасного, шипящего полушепота, от которого стоявшему в тени секретарю Густаву стало не по себе. — Что ж, Ваше Величество. Раз мы заговорили о чести и незыблемости пактов… Может быть, мы обсудим ваших тайных эмиссаров, которые под покровом ночи оббивают пороги шатров великого визиря?

Карл побледнел так стремительно, словно из него в одночасье выкачали всю кровь.

— Вы думали, Петербург не узнает о ваших сепаратных переговорах с турками? — Румянцев бил наотмашь, безжалостно загоняя австрийского монарха в угол. — Пока русская армия перемалывает османские орды в Причерноморье, пока мы истекаем кровью в Белграде, защищая христианский мир, Вена за нашей спиной пытается выторговать себе жалкий, трусливый мир с султаном! Вот что на самом деле рвет наш союз в клочья, Ваше Величество. Ваши двуличные дипломаты, а не наши солдаты!

В кабинете повисла мертвая, гнетущая тишина. Было слышно лишь тяжелое, свистящее дыхание Карла VI. Он медленно опустился обратно в кресло. Вся его утренняя эйфория, вся радость вновь обретенной мужской силы испарились без следа, раздавленные безжалостным сапогом русской геополитики. Иллюзий больше не было. Россия держала Австрию на мушке, и Вена ничего не могла с этим поделать.

— Чего вы хотите, Румянцев? — глухо, надломленным голосом спросил Император, пряча взгляд.

— Мы хотим, чтобы вы проявили благоразумие, свойственное вашему возрасту и положению, — чеканя каждое слово, произнес русский посол, возвышаясь над сникшим монархом. — Вы закроете глаза на всё, что происходит в Сербии. Вы забудете о Белграде. Вы прямо сегодня прикажете своим борзописцам в газетах сменить тон и начнете восхвалять мужество балканских повстанцев. Если Австрия не способна удержать эти земли и воевать за них — не смейте мешать это делать нам.

Румянцев выдержал паузу, давая словам осесть в сознании Карла, и нанес последний удар:

— Альтернатива проста. Россия публично обнародует документы о вашем предательстве и выходит из войны, разорвав наш союз. И тогда, Ваше Величество, вы останетесь один на один. С перевооружающейся Францией на западе, с набравшей двухсоттысячную армию Пруссией на севере и с разъяренной Портой на юге. Выбирайте. Мой Император ждет вашего решения.

— И вы не боитесь, что Австрия начнет войну с вами? Выдержите и турок и нас? Сомневаюсь, — усмехнулся Карл.

— Выдержим, ваше величество, не сомневайтесь! А вы? Против Франции, Пруссии? И Англия тогда никак не будет на вашей стороне. Как только вы совершите ошибку и объявите войну нам, то получите европейскую войну еще при своей жизни. И Россия будет против нас. А турки… да они молят хоть о каком временном соглашении нас.

Румянцев не отвел взгляда, когда на него обрушились злые, уже злые, глаза императора.

— Нам нужно все это обдумать сперва. Через два дня являйтесь! — не сразу сказал император.

Румянцев порывался сказать, что время не ждет, но… Посчитал, что такие требования: ускорить решения будут уже неприличными. Промолчал и тут же вышел прочь, в нетерпении, чтобы вытереть платком проступивший от напряжения пот на лбу, почесать голову под ненавистным париком.

— Густав! — закричал император.

Секретарь был всегда рядом, за спиной, так что оставалось сделать только два шага, чтобы оказаться на глаза Карлу. Монарх от неожиданности вздрогнул. Даже на миг забыл, что сказать, но тут же вспомнил:

— Немедленно ее ко мне сюда, моего ангела! — потребовал император.

— Но ваше величество, это неуместно. Тайна… нельзя же. Вы католик и семьянин…

— Этот русский… он украл у меня чувства. Яркие, которые я не ощущал… Кажется, что никогда раньше. Так что плевать мне на все! Веди ее!

— Но…

— Я отлучу тебя от себя!

— Будет сделано, ваше величество, — поспешил сказать Густав.

Быстро удалился. «Ангел» была недалеко. Так, на всякий случай. Быстро что-то этот случай представился.

После унизительного, раздавливающего разговора с русским послом Карл VI нуждался в утешении. Ему жизненно необходимо было смыть с себя липкое чувство политического бессилия, вновь ощутить себя всемогущим властелином, в чьих руках бьется чужая жизнь и чужая страсть. Ощутить себя мужчиной, жеребцом, свято веря, что и сейчас получится обязательно и «ангел» вновь будет, как пташка, трепетать в его объятьях.

— Много света! — сказал император.

Он не хотел осознавать, что смущается. Желал считать, что в сумраке романтики больше.

И скоро в малом императорском кабинете, освещенном лишь мягким светом камина и несколькими свечами в серебряных канделябрах, царил полумрак.

— Покиньте меня! — потребовал у лакеев император. — И гвардейцам передайте, чтобы не беспокоили, чтобы не произошло. Иначе… плохо всем будет.

Лакеи поклонились и с невозмутимыми лицами, покинули кабинет.

Томление в ожидании было и невыносимым и приятным одновременно. Император наслаждался тем, что умеет вот так чувствовать. Но отстукивал пальцами в нетерпении по столу. Даже не присел, хотя еще вчера жаловался на боли в ногах.

И скоро потайная дверь, скрытая за тяжелыми гобеленами, бесшумно приоткрылась. Сердце Карла заколотилось так, что мысль промелькнула позвать лекаря с каплями, дабы успокоиться. Император резко обернулся, и остатки гнева мгновенно испарились, сменившись горячей, тяжелой волной вожделения.

На пороге стояла она. Его белокурая силезская роза. Его ангел. Девушка была укутана в темный бархатный плащ, под которым угадывалось легкое, почти невесомое ночное платье. Ее глаза, огромные и по-детски наивные, но с манящим огнем мерцали в полумраке, а на пухлых губах играла робкая, уничтожающая полуулыбка.

— Мой повелитель, — прошептала она, делая шаг навстречу.

— Мой нежный ангел, — выдохнул Карл. — Успокойте мою мятежную душу.

Он шагнул к ней, забыв о манерах, о статусе, обо всем на свете. Император жадно схватил ее тонкие, дрожащие руки, покрывая их влажными поцелуями. Кожа девушки пахла розовой водой и чем-то неуловимо пряным, дурманящим. Кровь ударила Карлу в голову. Он обнял ее за талию, намереваясь прямо здесь, на роскошном персидском ковре перед камином, предаться тому сладостному греху, что вернул ему молодость.

И только в этот момент он заметил вторую тень.

У самого порога потайной двери, смиренно опустив голову и спрятав руки в широких рукавах темного одеяния, стояла женщина. Карл нахмурился, с неохотой отрываясь от шеи своего ангела. Это была та самая турчанка, наставница. Ну или не турчанка…

Но то, что женщина обладала особым магнетизмом и могла словно бы им делиться — очень ценилось. Были дамы, очень влиятельные через своих мужей, кто обращался к ней за помощью. И помогала, и брала немного, расспрашивала правда часто и то, что не всегда знали дамы. Но это так…

— Что это значит, дитя мое? — с легким раздражением спросил Император. — Зачем она здесь? Я прикажу прогнать ее. И куда смотрел Густав?

Девушка подняла на него свои бездонные голубые глаза, полные преданности и легкого испуга. Она прижалась к груди монарха, ласково погладив его по расшитому золотом камзолу.

— Умоляю, не гневайтесь, моя душа, моя любовь, — ее голос журчал, как ручей. — Моя подруга… она так много слышала о вашем неземном величии. Она лишь хотела одним глазком увидеть величайшего из монархов мира, прежде чем мы останемся наедине. Вы ведь не будете против оказать ей эту великую милость и позволить прикоснуться к вашей руке? Она тут же уйдет, клянусь. А Густав… Он не против.

Да, он не против… Жертва магнетизма и очарования турчанки. Густав прямо сейчас готовился к своей встрече, в соседней комнате, постельку расстилал.

Тщеславие, подогретое страстью, сыграло с Карлом злую шутку. После того как русский медведь Румянцев вытер ноги о его гордость, слепое обожание этой милашки было как бальзам на раны. Император снисходительно усмехнулся.

— Любые люди, что дороги тебе, мой ангел, будут для меня в радость, — мягко произнес Карл. Он разжал объятия и, выпрямившись во весь рост, принял величественную позу. — Пусть подойдет. А будут просьбы… Через Густава передаст, я решу. Нет, он все и решит.

Турчанка сделала несколько скользящих, бесшумных шагов. Она двигалась плавно, как тень. Приблизившись к императору, она низко поклонилась, не поднимая глаз.

Карл милостиво протянул ей правую руку тыльной стороной вверх, ожидая благоговейного поцелуя монаршего перстня.

Он не успел ничего понять. Движение турчанки было настолько молниеносным, что человеческий глаз не смог бы его уловить. Из широкого рукава в ее ладонь скользнул узкий, изогнутый османский кинжал с ребристым лезвием, смазанным ядом.

Вместо того чтобы припасть губами к перстню, женщина железной хваткой перехватила запястье Императора. Первый удар пришелся снизу вверх, прямо под ребра, пробивая шелк камзола и вонзаясь глубоко во внутренности.

Карл не закричал. Его легкие мгновенно лишились воздуха. Глаза расширились от немыслимого, парализующего ужаса.

Турчанка выдернула лезвие, обдав паркет горячим фонтаном императорской крови, и тут же нанесла второй удар — в живот. Затем третий — в грудь, проворачивая сталь с пугающим, влажным хрустом. Она била методично, с холодной, машинной яростью тренированного убийцы.

Белокурый ангел, зажав рот ладонями, с беззвучным криком отшатнулась к стене, глядя, как ее всемогущий повелитель оседает на пол, пуская кровавые пузыри.

— А-а-аргх… — из горла Карла VI вырвался булькающий хрип.

Он рухнул на колени, цепляясь окровавленными пальцами за край своего рабочего стола. Документы о тайных переговорах с Османской Портой полетели на пол, мгновенно пропитываясь багровой жижей.

Шум падающего тела и звон разбитого канделябра наконец-то достигли ушей охраны. Тяжелые дубовые двери кабинета содрогнулись от удара. Еще секунда — и они распахнулись настежь. В комнату с криками ворвались гвардейцы с обнаженными палашами.

Турчанка даже не попыталась бежать. Ее миссия была выполнена. Блистательная Порта передала свой ответ двуличному венскому двору.

Единственный шанс Турции, что начнется большая война и Россия в ней погрязнет. Только так можно было подготовиться и победить русских. Иначе, катастрофа. Ну а то, что после смерти Карла будет война, потому как нет наследника по мужской линии — об этом в Европе не говорил только ленивый.

Увидев врывающихся солдат, женщина выпрямилась над хрипящим в луже крови Императором. Ее лицо, до этого скрытое тенью, сейчас было искажено экстазом религиозного фанатизма.

Она воздела окровавленный кинжал высоко над головой.

— Бисмилляхи Рахмани Рахим! Во имя Аллаха! — пронзительно, на весь дворец закричала она.

И прежде чем первый гвардеец успел добежать до нее, турчанка резким, безжалостным движением полоснула себя кинжалом по горлу — от уха до уха.

Алая дуга брызнула в воздух, оросив гобелены. Убийца рухнула замертво рядом со своей августейшей жертвой. А в углу малого кабинета, сползая по стене, билась в истерике силезская роза, понимая, что ее жизнь только что закончилась вместе с эпохой правления Габсбурга.

Это было не только убийство императора Священной Римской империи. Это было убийство относительно мира в Европе.

Конец 11 книги.

Спасибо огромное вам, что до сих пор со мной.

Следующий том читать здесь:https://author.today/work/647098