Петербург.

6 ноября 1726 года.

— Антиох Дмитриевич! — резко, как удар хлыста, бросил я, едва переступив порог.

Я только что вернулся с завода, пропахший дымом и металлом, и увидел в своей приемной целую толпу просителей, жаждущих урвать кусок моего времени. Но взгляд сразу выхватил его.

Родной брат моей жены. Молодой еще, но было видно, как этот орел расправил плечи, почувствовав силу. Он не только наследника российского престола кое-чему обучил, но и сам, судя по выправке и взгляду, не стоял в своем развитии на месте. Сейчас я видел перед собой в кабинете настоящего русского вельможу. Человека той самой новой, петровской формации, разбрасываться которыми империя не имела права. Но у нас с ним назревал совсем иной разговор.

Я тяжело прошел за стол, чувствуя, как ноют уставшие ноги.

— Садись. Не надо нынче тянуться передо мной во фрунт, — я жестом указал ему на кресло. — И я изрядно утомился, и ты, как мне доносят, тоже без дела не сидел. Деньги, которые ты из личных средств потратил на обустройство школы, Скорняков тебе вернет из казны. И еще даст сверху.

Несмотря на то, что с виду наша беседа должна была выглядеть дружественной, по-семейному теплой, говорил я жестко, решительно и холодно, отсекая любые возражения.

— Ваше Императорское Величество… но я по собственному искреннему желанию хотел эту школу открыть, — попытался возразить Антиох, чуть подавшись вперед.

— Ты среди прочих хотел, и это, в данном конкретном случае, было бы крайне похвально. Если бы не та гонорливость, которую ты при этом проявляешь, — я смерил его тяжелым взглядом, от которого молодые придворные обычно бледнели. — Антиох. Ты зачем вокруг себя собираешь каких-то сомнительных людей? А то и откровенных проходимцев?

Он побледнел, открыл рот, было начал оправдываться, путаясь в словах, но я резко махнул рукой, обрывая его на полуслове.

— Понимаю, что молодой. Кровь играет, амбиции кипят, — я вздохнул, чуть смягчив тон, но не убирая сталь из голоса. — Жениться тебе надо, князь. А вот на ком — ума не приложу.

Я откинулся на спинку кресла, глядя на него сквозь прищур. В голове уже давно крутилась одна прагматичная мысль: подождать еще немного и сосватать Кантемиру княжну Юсупову. Да, ее влиятельный отец не так давно выплатил мне колоссальные деньги, стянутые с него как жестокие штрафные санкции за одно лишь подозрение, за одни только мысли об измене. Но кровь Юсуповых была древней, а капитал — все еще огромным. И такой союз мог бы прочно привязать этого горячего молодого человека к трону, не оставив ему времени на опасные интриги с проходимцами.

Вот только сейчас сам князь Григорий Дмитриевич Юсупов всё ещё находился в глухой, тяжелой опале. И, чтобы выслужиться, чтобы любой ценой вернуть монаршую милость, он с отчаянием утопающего засевал свои необъятные земли новыми сельскохозяйственными культурами и маниакально развивал пчеловодство.

Более того — где-то умудрился отыскать великолепный корабельный лес и теперь сушил его строго по новым казенным образцам. Подсмотрел ведь, угодливый паразит, выведал через своих людей, какие именно инновационные сушильни мы ставим на верфях в Брянске и Воронеже для улучшения качества строительной древесины. И скопировал всё до гвоздя.

Его финансовое состояние было более чем внушительным. По оценкам тайной канцелярии, Юсуповы сейчас располагали свободным капиталом в полтора миллиона полновесных рублей — и это даже без учета колоссальной стоимости их вотчин и крепостных душ. Завидная росла невеста. Тем более что, как я посмотрю, сам Григорий Дмитриевич — человек вполне деятельный. Если его кипучую энергию направить в нужное, государственное русло, цены ему не будет. Он не лентяй, с трезвой головой на плечах, требователен к своим подчиненным, но без звериных излишеств — не имеет дикой привычки забивать до смерти провинившегося холопа, что для здешних бояр редкость.

Вот только что попался вместе с заговорщиками… ну так расплатился же он. Нужно поговорить с Юсуповым. Пусть бы возглавил что-нибудь. Например, Торговую палату. Получится увеличить товарооборот и международную торговлю — полностью прощу.

Долгоруковы дважды пытались меня извести. Дважды. Я ударил в ответ так, что этому спесивому роду возрождения из пепла в ближайшие десятилетия не предвидится. А вот Юсупов для моих планов вполне подойдет.

Я видел его дочь. Прасковья была поистине красавицей. Чем-то она даже неуловимо походила на мою жену. Может быть, глубоким смоляным цветом волос, а может — той врожденной, породистой статью, которую эта молодая, еще не оформившаяся окончательно в женщину девушка должна была в полной мере приобрести за ближайший год-два.

Сам я был категорически против ранних браков и замужество даже в шестнадцать лет не особо принимал. Не принимал еще и потому, что разные барышни в шестнадцать лет выглядят совершенно по-разному. И если бы вы увидели такую шестнадцатилетнюю девицу где-нибудь в моем будущем, да еще и приодели бы ее так, как одевались девушки в той жизни, которую я навсегда покинул, — я уверен, такой барышне давали бы двадцать, а то и больше лет.

Здесь взрослеют страшно рано, что тут уж взять. Взрослеют не только физиологически, но и ментально. Если к восемнадцати годам девица еще не выдана замуж, она впадает в черную депрессию, искренне считая себя увядающей старой девой, которая никому не нужна и чья жизнь безвозвратно потеряна.

Так что политически было бы крайне выгодно сосватать Прасковью за Антиоха. И, между прочим, породу они друг другу сильно бы не подпортили. И те, и другие — жгучие, черноволосые, с резкими, выразительными носами. Хотя Прасковью эта черта, как ни странно, даже несколько украшала.

Но с браком следовало повременить. Потому как у моего родственника через жену появилась иная, куда более важная и опасная миссия.

— Ты отправляешься в Молдавию, — тяжело уронил я, глядя Антиоху прямо в глаза. — И вновь становишься там государем. Получаешь много оружия, готовишь войска. Один не останешься — пришлю тебе проверенных боевых офицеров. Уже к весне я жестко рассчитываю на четыре полнокровные молдавские дивизии. Если возьмете ту программу обучения, которая сейчас внедрена в русской армии, в наших элитных подразделениях, то сделать это вам вполне по силам. В помощь тебе и болгарские с сербскими переселенцами. Среди них найдутся бойкие мужи, если уж решились на уход с империи османов.

Я видел, как дрогнуло его лицо. Сперва Антиох Дмитриевич хотел возмутиться. В его темных глазах мелькнула тень обиды — может быть, он хотел даже дерзко спросить, за что я его изгоняю из столицы в эту глушь. Вот только я не изгонял его. Я железной рукой утверждал род Кантемиров в их старых, законных владениях. Его отец, мой тесть, который так и не дождался нашей свадьбы, скончавшись еще до того момента, как я появился в этом времени, был полновластным государем в Молдавии. Пришло время возвращать свое.

Поняв это, князь мгновенно преобразился.

— Я сделаю все, что от меня зависит, и даже больше, Ваше Императорское Величество, — быстро сориентировавшись, твердо ответил он, отвесив короткий, но исполненный глубокого достоинства поклон.

— Уж постарайся. И, как ты сам прекрасно понимаешь, живые деньги тебе нужны будут там, на месте, — веско произнес я. — Я отдам тебе даже Василия Ивановича Суворова. А ты должен осознавать, что этот человек для меня крайне важен.

Дело было даже не в том, что русская армия сейчас остро нуждалась в опытном пополнении. Я твердо, до циничной жестокости, считал: любой народ вправе получить независимость или хотя бы автономию только в одном случае — если он сам, с оружием в руках, проливает за нее кровь. А не приходит на всё готовенькое, выжидая, когда поля сражений будут досыта политы алой кровью русского солдата.

Мне жизненно необходимо было создать прецедент. Яркий образец того, как можно и нужно сотрудничать с Российской империей. Сербы, болгары, греки — все они должны усвоить одну непреложную истину: Россия поможет им сбросить цепи. Но лишь в том случае, если они сами этого захотят, восстанут и безоговорочно примут наши условия. Нет? Тогда пусть гниют под турецким гнетом и дальше. Тратить на них русские жизни ради эфемерного балканского братства я не собирался.

Я слишком хорошо, до боли в висках, помнил из прошлой жизни, какой гноящейся занозой в теле Империи стала Польша. Именно от нее, а даже не от Украины, исходила впоследствии основная агрессия и та разрушительная зараза вольнодумства, которая расползалась по всей огромной державе. Да, были в моем будущем и марксистские кружки, но если говорить именно о националистическом сепаратизме, то главным рассадником в этом отношении всегда оставался польский регион.

Я категорически не собирался присоединять к России ни Сербию, ни тем более далекую Грецию или Валахию, хотя некоторые земли от нее заберу. Моим условием было бы заключение строжайшего, нерушимого на все времена союза — конфедерации этих государств с четким, выверенным определением границ, чтобы они в будущем не перегрызли друг другу глотки. По сути, это должна была быть лояльная буферная зона по отношению к России.

Я еще не до конца понял, что делать с Болгарией… Там существовали свои геополитические заморочки, жестко завязанные прежде всего на географию и близость к Проливам.

— Ступай, Антиох Дмитриевич, — я устало прикрыл глаза. — И готовься. Выезжать нужно срочно, как только соберешь обоз. Распоряжение Суворову о прибытии в Киев я уже отдал. Препятствий по твоему проезду через польские южные земли не возникнет никаких. Хотя, возможно, скрытный маршрут через Хаджибей — будущую Одессу — и юг России оказался бы надежнее.

Антиох Дмитриевич низко поклонился и, не сказать чтобы с веселым или радостным видом, покинул мой кабинет.

Впрочем, нужно признать честно: это была большая редкость, чтобы от меня выходили со счастливыми лицами. Уж такова специфика абсолютной власти. Если я вызываю к себе, это будет либо тяжелейшее назначение, ломающее привычную жизнь, либо жестокая выволочка. Крайне редко — скупая похвала, которая тут же будет сопровождаться новым, еще более изматывающим заданием.

Но такова уж государственная машина. Она не предполагает, чтобы я хоть кому-нибудь угождал. И какое же это спасение, что моя семья, пусть и не полностью, но хотя бы частично остается вне этих безжалостных жерновов, и хоть там еще есть место простым, теплым человеческим моментам.

* * *

Белград.

8 ноября 1726 года.

Переход к Белграду был быстрый, даже молниеносный. Сербы не поспевали за слаженным, натренированным, опытным во всем, что касается войны и рядом с ней, отрядом полковника Корнея Чеботаря.

А узнал бы он, что сразу по возвращению ему предстоит учеба при Генеральном штабе, на получение чина генерал-майора, так Чеботарь еще быстрее бежал бы и гнал своих людей, но только подальше от Петербурга, выгадывая еще хоть сколько времени перед этими муками учебы.

Он — вольная птица, привык к этому, что подчиняться нужно только здравому смыслу и общей линии войны с турками. Но в частности, большинство решений было за Корнеем. Ему даже сделали выбор, когда встал вопрос: идти или нет на соединение с сербами, а может и оставаться на перевалах до весны.

Но это хитрый выбор, с заведомо одним верным решением: идти к сербам. Иначе мороз… стояние почти без дела… Это куда как хуже славной драки и великих дел, участником которых Чеботарь прямо сейчас становится.

И вот сейчас густой, молочно-белый туман, ползущий от слияния Савы и Дуная, давал преимущество русским воинам, может даже и не лишним приставить эпитет «лучшим». Как можно тихо, хотя коням и скрипу телег особо не прикажешь, отряд подошел к столице Сербии.

Пока еще не столице, пока еще и не Сербии, но ситуация складывалась так, что за последние столетия сербский народ еще не был так близок к тому, чтобы вырваться из турецкого ига, как сейчас.

Туман еще скрывал черепичные крыши Белграда, не давая возможности рассмотреть из в подзорные трубы, когда Корней Чеботарь поднял над головой тяжелую кавалерийскую саблю.

Две с половиной тысячи русских солдат замерли в предрассветной мгле. Это был не просто передовой отряд, это был стальной таран, выкованный для одной-единственной цели — проломить османскую блокаду, захлестнувшую сербскую столицу, и не дать туркам закрепиться в городе.

Рядом с Корнеем, нервно поглаживая резную рукоять ятагана, стоял Милош Кобыличич — командир сербских гайдуков, чье имя уже успело стать легендой на Балканах. Его люди, черными тенями скрывающиеся за русскими шеренгами, ждали только одного: когда «московские братья» откроют им дорогу домой.

— Ну что, мой друг? Чем обернулось то, что мы ждали обозы? — не без ехидства и упрека спросил Корней Чеботарь.

— Без них нам пришлось бы даже и голодать, — парировал Кобыличич.

Хотя он был согласен в целом с претензиями русского полковника. Вот только гордость не позволяла это открыто признавать.

— Опоздали… — сокрушался Бран, стоящий неподалеку.

Милош посмотрел на него со злостью. В последнее время этот серб сильно перетянул одеяло на себя, уменьшая влияния Кобыличича.

— Мы и тебя день ждали, Бран, — сказал Чеботарь.

Могло бы сложиться впечатление, что эти люди готовы рассориться. Но все напряжены. Для партизан предстоящее столкновение было в новинку. Вот так, с большим воинским подразделением, они еще не соприкасались в бою.

А вот для Чеботаря предстоящее дело не казалось чем-то выдающимся. На его счету, командование отрядами и в куда как более авантюрных операциях. Потому это волнение сербских боевых товарищей несколько даже раздражало.

Ну что там? Турки подогнали свой авангард к Белграду? Да, в рамках заключенных договоренностей сделали это. И всего авангарда после генерального сражения и нескольких локальных стычек с австрийцами было тут шесть тысяч.

Немало… хотя своим отрядом Чеботарь рискнул бы выступить и против такой силы. Но турки же растянуты. Тут, где планируется прорыв и вовсе полторы тысячи турки. Недооценивать противника нельзя — это помнил Корней еще с вечеров разговоров с государем.

Да знал он и раньше такую простую истину. Вот только все сказанное русским императором звучало как-то… по-особенному, мощнее, сразу врезалось в память.

«Но и нельзя переоценивать врага. Разведка, знание своих сил, преимуществ — вот залог победы!» — говорил император.

— Пора, Корней, — хрипло выдохнул Милош, вглядываясь в серую пелену, где угадывались редуты и траншеи турецкого заслона. — Османы сейчас пьют утренний кофе. Самое время угостить их свинцом. А склоки нужно забыть.

— Согласен, — сказал Бран.

Корней, на миг задумался, улыбнулся. Да так, что иной звериный оскал выглядит милее.

— Угостим врага, Милош, Бран. От пуза накормим, турку, — мрачно усмехнулся Чеботарь. Сабля резко опустилась. — Конная артиллерия! Пошел!

Из тумана, скрипя несмазанными осями и глухо постукивая копытами тяжеловозов, выкатились монстры русской военно-инженерной мысли, аналогов которым в этом мире еще не было.

Вперед ринулись десятки тяжелых, обитых железом фургонов. На ходу возницы дергали рычаги, откидывая боковые борта, за которыми скалились короткие, толстые жерла чугунных карронад — морских орудий, снятых с кораблей и поставленных на сухопутные колеса.

Следом за фургонами, поднимая тучи пыли, неслись легкие, маневренные рессорные тачанки. На каждой, на специальной поворотной турели, покоилась многоствольная смерть — механическая картечница, прародительница митральезы, хищно скалящаяся связкой вороненых стволов.

Турецкий лагерь вздрогнул от криков дозорных. Умение подходить скрытно, даже большими подразделениями — это была особенность отряда. Выработанный необходимый навык. Уже и конные проверили окрестности, вырезаны посты и секреты турок, замест их уже стоят русские бойцы, отыгрывают роли. А тревоги и не было. Значит чисто сработали.

Забили барабаны, в траншеях замелькали белые чалмы и красные фески. Османы, уверенные в своей численности, начали выстраивать плотные ряды пехоты, готовясь встретить русскую штыковую атаку. Но главное, что расстояние уже было плевое, артиллерию турки развернуть не успевали.

Но и штыковой не последовало.

— Залп! — рев Чеботаря перекрыл грохот барабанов.

Фургоны резко развернулись бортами к турецким позициям. Короткие карронады рявкнули в один голос, изрыгнув из себя не ядра, а ведра свинцовой картечи. Смертоносный шквал на дистанции в сотню шагов буквально сбрил передовые шеренги янычар, превратив укрепления в кровавое месиво. Карронады били не прицельно, они били по площадям, выкашивая врага целыми десятками.

Турки дрогнули, но в пробитые бреши устремилась османская кавалерия — отчаянные спаги на быстрых арабских скакунах, решившие смять фургоны. Их было немного, это дежурный полк турецкой кавалерии, точнее всего-то сотня, так как дежурный полк легкой кавалерии тоже был растянут по фронту.

Вот тут и настал черед тачанок. Они вылетели на фланги, возницы натянули вожжи, а номера расчетов бешено закрутили ручки на казенниках картечниц.

— Тр-р-р-р-р-р! — механический, сухой треск разорвал воздух, словно кто-то гигантский рвал плотную парусину.

Связки стволов завертелись, выплевывая сотни пуль. Свинцовая струя хлестнула по коннице, как коса по траве. Лошади валились на всем скаку, всадники падали, не успев даже замахнуться саблями. Огневая мощь тачанок парализовала турецкий фланг, погрузив его в первобытный ужас. Визг людей и ржание умирающих лошадей слились в единую жуткую какофонию.

— Стрелки! Вперед! — скомандовал Корней.

Пехота пошла не плотным строем, а рассыпной цепью. В руках у солдат были не гладкоствольные кремневки, а новейшие нарезные штуцеры. Они остановились в трехстах шагах — на дистанции, недосягаемой для турецких мушкетов.

— Вжух! — мимо, но устрашающе рядом с головой Чеботаря пролетела пуля.

— Наторговались с туркой своим оружием… на свою голову, — сказал он, наблюдая, как не менее десятка воинов отряда свалились замертво.

— Штуцерников турецких изничтожить всех. Штуцеры забрать, как и пули! — кричал Корней.

Но такая задача уже была озвучена, но начала боя.

И если турки суетились, не все проснулись, не успели организоваться, Русские стрелки действовали хладнокровно, как на учениях. Пули системы Ломоносова — конусообразные, расширяющиеся в стволе и получающие бешеное вращение по нарезам — били с ужасающей точностью.

И теперь Чеботарь видел, как один за другим падают с коней турецкие офицеры, как валятся знаменосцы и артиллеристы возле пушек. Снайперский огонь тысячи штуцеров окончательно сломил волю османов. Турецкий заслон, еще полчаса назад казавшийся неприступным, лопнул, как гнилой орех.

В пробитую артиллерией и пулями брешь русские ворвались, не сбавляя шага. Таран сделал свое дело — дорога на Белград была открыта.

— Милош! Теперь ваш выход! — крикнул Корней, на ходу перезаряжая свою винтовку. — Берем город! Ни одного турка не пускать за крепостные стены! А мы тут еще повоюем. Заберем свое!

Сербы рассыпным строем… Нет — это скорее была все же толпа — побежали, поскакали, в телегах поехали, в город.

Русские же разделились на небольшие отряды, выставили заслон и быстро, профессионально, «раздели турку» — так это называли бойцы Чеботаря. Забирали все, вплоть… даже и хорошие сапоги не брезговали снимать. И оружие забирали и русские винтовки, которых тут обнаружили чуть более сотни, и турецкие ружья и французские карабины. Сложнее было пушки отвезти. Некоторых коней убило. Но справились.

Белград встретил освободителей пустыми, перепуганными улицами, над которыми возвышалась древняя громада крепости Калемегдан. Тут уже не было австрийцев, тут еще не было турок. Завтра только османское войско должно было занимать город.

— Работаем по уговору. Разбираем улицы, строим завалы. Не один, а чтобы отступать… Да что повторять-то? За работу! — сказал Чеботарь.

Но, к чести сербов, уже когда русский полковник входил после них в Белград, тут уже кипела работа. Русскому отряду насилу получилось протиснутся.

Теперь нужно было превратить узкие артерии города в смертельные ловушки для отступающих турецких войск, которые непременно попытаются прорваться внутрь.

Работали сербы. У них были свои зоны ответственности. Но главные направления на себя брал Чеботарь. Началась стремительная трансформация отряда. Тактика открытого поля сменилась жестокой логикой уличных боев.

Тяжелые фургоны с карронадами разъехались по ключевым перекресткам. Их ставили поперек улиц, блокируя проезды. Там же ставились и пушки. Те, которые были взяты у турок. Ну и еще четырнадцать австрийцы не вывезли, что сильно порадовало Корнея

— Вот, братцы, а говорят, что русские не расторопные. А тут немцы пушки забыли! — вот что пересиливало даже радость от самого факта обнаружения пушек.

Снятые с петель тяжелые дубовые ворота, бочки с землей, опрокинутые телеги — все шло в ход для создания баррикад вокруг орудий. Карронады смотрели черными пастями вдоль длинных проспектов, готовые выстрелить картечью вдоль улицы, как по трубе.

Тачанки с митральезами Чеботарь приказал загнать в переулки. Они должны были ударить во фланг, когда турецкие колонны упрутся в баррикады.

— Стрелков — на крыши! В окна вторых этажей! На колокольни! — летели приказы русского командира. — Контролировать каждый перекресток! Страхуйте сербов!

Солдаты, выбивая двери, занимали дома, превращая их в огневые точки. Нарезные штуцеры идеально подходили для этого: каждый егерь из чердачного окна мог безнаказанно выкашивать целые отделения врага на дальних подступах.

А следом, словно горная река, прорвавшая плотину, в Белград хлынули и другие сербские партизаны Милоша Кобыличича. Боевой ударный отряд сербов, оказывается, еще был удивительно слаженным, относительно той толпы, что сейчас тянулась в город.

Их были тысячи — вооруженных дедовскими саблями, трофейными мушкетами и просто вилами. Но у них было главное преимущество: это был их город.

— Ничего, частью оружие дадим, — приговаривал Чеботарь, словно бы успокаивая себя.

Сербы растекались по Белгороду, заполняя те пространства, где русской пехоте было тесно. Они знали каждую подворотню, каждый проходной двор, каждый подвал.

— Занимайте крыши вдоль махалы! Снимайте черепицу, будем лить кипяток и смолу! — рычал Милош, размахивая ятаганом, распределяя своих людей. — Дети — к русским пушкарям, подносить порох! Женщины — рвать рубахи на корпию, готовить перевязочные!

Гайдуки организовали сеть засад. На своих участках ответственности, в узких, кривых переулках старого города, где не могли развернуться ни пушки, ни тачанки, они натянули поперек улиц канаты, чтобы ломать ноги турецким коням. Выкапывали волчьи ямы, заваливали узкие проходы бревнами.

Русская инженерная и огневая мощь слилась воедино с яростью и хитростью сербских партизан. Всего за три часа, в ходе которых турки зализывали раны, искали виноватых, готовились к приступу, Белград превратился в ощетинившегося сталью ежа, в крепость, где каждый дом дышал смертью.

Корней Чеботарь стоял на балконе двухэтажного каменного особняка возле площади Республики, глядя на раскинувшуюся внизу панораму баррикад. Рядом с ним, тяжело дыша, опирался на перила Милош.

Вдали, за городскими окраинами, сквозь рассеивающийся туман уже виднелись густые тучи пыли. Это османская армия, оправившись от шока и осознав, что передовой отряд русских и сербов занял город, двигала свои главные силы на штурм.

— Идут, собаки, — сплюнул Милош. — Много их.

— Пусть идут, — Корней проверил, легко ли ходит сабля в ножнах. — Наша картечь не разбирает, сколько их. Здесь мы их и положим. Добро пожаловать в Белград.

* * *

Османская армия накатывала на Белград подобно мутному селевому потоку. С балкона особняка Корней Чеботарь видел, как равнина перед городом пестреет сотнями красных фесок и зеленых знамен. Гул барабанов и пронзительный визг зурн сливались в сплошной, давящий на уши гул. Турки шли уверенно, колоннами, рассчитывая задавить дерзкий отряд массой и ворваться в город на плечах защитников.

А может быть они рассчитывали, что город никто всерьез оборонять не будет, что достаточно только показать многочисленную силу и все, разбегутся все эти оборванцы. Века владычества любому господскому народу застит глаза, не даст веры в то, что постоянно угнетаемые и подчиненные способны родить вольнодумцев.

Да, русские сильно озадачили. Но турки, подтянув другие части к проигравшему уже свою битву авангарду, посчитали, что семнадцать тысяч — вполне достаточно, чтобы быть хозяевами и положения и города.

Они не знали, что правила войны изменились. Уже догадывались, но крайне сложно ломать догмы тактик и поведения на войне, которые в крови у турок, в их традициях, в их мировоззрении.

— Не стрелять до приказа, — спокойно, словно на параде, произнес Чеботарь, и вестовые бросились разносить команду по позициям.

Хотя сомнения в том, что и сербы не станут стрелять не было. Даже если основой удар, что было очевидным, турки наносили на позиции русских. Ну и воины Чеботаря занимали эти улицы потому что предполагали направление натиска.

— Бах! Бах! — послышались выстрелы.

Били русские винтовки, но те, что были на вооружении ударного отряда сербских партизан.

— Терпения не хватает… — прошипел Чеботарь, но сам пока не отдавал приказ открыть огонь.

Тем временем турки подошли на пятьсот шагов. Для гладкоствольных кремневых ружей это была абсолютно безопасная дистанция — пуля с такого расстояния разве что синяк поставит, если вообще долетит. Османские офицеры, гарцуя на арабских жеребцах, выехали вперед, выкрикивая проклятия неверным.

Рано… Четыреста шагов…

— Бах! — снова выстрел от союзников.

— Ну что тут будешь делать? Егеря… — Корней взмахнул саблей. — По офицерам и знаменосцам. Залп!

Длинная, раскатистая трель сухих винтовочных хлопков прокатилась по черепичным крышам и чердакам Белграда.

Эффект был поистине чудовищным. Пули системы Ломоносова, со свистом ввинчиваясь в воздух, били с хирургической точностью и страшной пробивной силой. В первых рядах турецкой армии словно прошелся невидимый исполин с косой. Десятки конных офицеров рухнули на землю. Знаменосцы падали, путаясь в зеленых шелках. Пули пробивали первого солдата навылет и валили того, кто стоял за ним.

Среди турок выделились тоже стрелки и тоже с винтовками. Последовали выстрелы. Но турецкие… русские пули, пущенные турками… имели меньше шансов найти цель, когда «цель» прячется.

— Стрелков турецких выбейте! — прокричал Чеботарь.

Ему не нравилось, каким образом русские винтовки оказались у турок. Даже и понимание большой политики не помогало не злиться на этот факт. А как тут быть хладнокровным, если русские воины погибают?

Стрелки на крышах не суетились. Загнал, поправил шомполом пулю, которая сама расширялась в нарезах ствола, прицелился — выстрел. Убийственная, размеренная работа.

На мгновение османские колонны замерли, парализованные ужасом. Смерть разила их с расстояния, на котором они даже не видели вспышек выстрелов. Но паника быстро сменилась яростью толпы. Поняв, что оставаться в поле — значит быть перебитыми как куропатки на охоте, не надеясь на то, что их стрелки справятся со своими задачами, турецкие паши погнали пехоту бегом, прямо к городским окраинам, стремясь как можно скорее нырнуть в спасительную тесноту улиц, чтобы навязать ближний бой.

Им удалось прорваться в Нижний город, в район Дорчол. Из пустили туда. Лавина из тысяч янычар и башибузуков хлынула в извилистые улочки, и здесь снайперский огонь русских егерей потерял свою эффективность — началась слепая, кровавая уличная мясорубка.

Да, но не так. Турок ждали сюрпризы.

— Ба-бах! — разрядилась одна пушка, уничтожая многих турок, зажатых на одной из улиц.

Коса смерти прошлась, сея панику. Крики одних турок вселяли неуверенность, а то и животный страх другим. Но они шли… не уверенно, так что и стрелки на крышах, и те, что прятались за баррикадами, успевали уничтожать, постепенно, но отодвигая волну из турок, которая, как при отливе, уходила.

— Бах-ба-бах! — начали разрываться в толпах штурмовиков гранаты.

Тут же, навесом, полетели еще и гранаты, пущенные из ручных мортир. А тем временем перезаряжалась пушка, была заряжена, но еще не использована каронада.

— Милошу передайте! Его выход! — крикнул Чеботарь, спускаясь с балкона к резервным ротам. — Зажимайте их!

Не сразу, но скоро сербские гайдуки обрушились на турок с яростью людей, которым нечего терять. Из окон чуть дальше, уже считай, что в тылу турок, на входе в город, на головы османов полетели тяжелые валуны, куски черепицы, полилась кипящая смола. В узких проходах сербы натягивали веревки; турки спотыкались, и тут же из подворотен выскакивали мальчишки с ножами, подрезая сухожилия вражеским солдатам, и прятались обратно.

— Вот так… сражайтесь за свою волю! — удовлетворенно приговаривал себе в отросшую бороду Корней.

Но турок было слишком много. Их масса, теряя сотни убитыми, все же начала продавливать оборону, медленно, по трупам, продвигаясь к центру Белграда.

Главный удар пришелся на широкую улицу, ведущую к площади. Именно там Корней Чеботарь выстроил свою основную баррикаду. Три тяжелых фургона с карронадами стояли в ряд, перегородив мостовую. Пространство между ними было завалено бревнами и мешками с песком.

Османская пехота вывалилась из-за поворота сплошной орущей стеной, размахивая кривыми ятаганами.

— Артиллерия, товсь! — заорал один из офицеров отряда Чеботаря. — Картечью… Пли!

Три чугунные карронады рявкнули одновременно. Улица превратилась шквальный ветер, который уносил картечь, как поднятый в воздух песок, а людей валил, как хрупкие сухие деревья.

Десятки килограммов крупной картечи ударили в плотную толпу турок в упор. Первые три шеренги просто перестали существовать, превратившись в кровавое облако. Улицу залило кровью, мостовая стала скользкой.

Но фанатизм, а порой уже и непонимание что вообще происходит, подпирая идущими сзади, гнал османов вперед. Перешагивая через разорванных в клочья товарищей, они бросились на баррикаду, пока пушкари лихорадочно прочищали стволы банниками.

Начался страшный рукопашный бой.

Турки полезли на фургоны. Русские линейные пехотинцы встретили их штыками. Трещало дерево, звенела сталь.

Бран, второй лидер сербов, был уже тут со своими гайдуками. Весь в чужой крови, он орудовал тяжелой саблей, стоя на перевернутой телеге, и с хриплым рыком срубал каждого, кто пытался перелезть через бруствер.

Напряжение достигло предела. На правом фланге баррикады туркам удалось зацепиться — рослый янычар вонзил древко бунчука прямо в мешок с песком, и туда тут же хлынул десяток османов, тесня русских солдат и сербов. Баррикада начала трещать по швам. Еще минута, и масса турок перехлестнет через заграждение, растопчет пушкарей и растечется по всему центру Белграда.

— Резерв! Тачанки к бою! — голос русского офицера сорвался на хрип.

Из бокового переулка, взмыленные лошади выкатили две рессорные тачанки. Они развернулись прямо перед самым прорывом, чудом не задев своих. Расчеты припали к рукояткам механических картечниц.

— Крути! — скомандовал унтер-офицер.

— Тр-р-р-р-р! Тр-р-р-р-р!

Зловещий механический треск заглушил крики сражающихся. Связки стволов митральез завертелись, выплевывая сплошную струю огня и свинца прямо во фланг прорвавшимся туркам. Это была уже не артиллерия, это была непрерывная коса. Пули кромсали человеческую плоть, щепили дерево баррикад, выбивали каменную крошку из стен домов.

Никакая человеческая психика не могла выдержать такого. Турки, не понимая, что за адская машина уничтожает их десятками в секунду, дрогнули. Их напор иссяк.

А тут уже подоспел и Корней Чеботарь. Он выхватил саблю и вскочил на баррикаду.

— Братцы! В штыки! Ура! — его голос прорезался сквозь грохот боя.

— Живела Србия! — подхватил Бран, бросаясь вперед.

Две тысячи русских и сербских воинов перемахнули через свои заграждения и ударили в штыки по попятившемуся врагу. Это был уже не бой, а истребление. Охваченные паникой перед неведомым оружием и яростью защитников, османы побежали. Они давили друг друга в узких улицах, бросали ружья и знамена, стремясь только к одному — вырваться из этого проклятого города.

А в это же время не прекращалась работа остававшихся на крышах русских стрелков, прибывали сербские десятки и сотни.

Турок гнали их до самых окраин, расстреливая в спины с крыш. Белград был усеян телами в фесках.

К полудню бой стих. Стоял тяжелый запах сгоревшего пороха, крови и пыли. Корней Чеботарь, вытирая саблю пучком соломы, подошел к Милошу, который сидел на лафете остывающей карронады и тяжело дышал.

— Ну что, брат серб, — устало, но с гордостью усмехнулся русский командир. — Выбили мы их. Город наш. И не придут они в ближайшие даже дни. Слишком мы их… Мертвяков нужно обобрать до липки и всех сжечь. Иначе хвори будут.

Милош поднял голову, вытер перепачканное пороховой гарью лицо и кивнул на горы турецких тел, устилающих улицу:

— Выбили, Корней. Теперь они трижды подумают, прежде чем снова сунуться в Белград.

— Скоро еще и на разговор вызовут. А мы укрепимся так, что больше они и не прорвутся. И начинаем «охоту» на турок. Нельзя только в осаде сидеть, — сказал русский полковник, Корней Чеботарь.