В двухдневном переходе до Белграда, западнее условной валашско-сербской границы.

5 ноября 1726 года.

— Они предали нас! — голос Милоша Кобылича сорвался на хрип, полный первобытной, неподдельной ярости. Он с силой выбросил сжатый кулак в сторону невидимой границы. — Габсбурги, имперцы вновь отдают наш Белград на поругание османам! И не только Белград. Братья! Или сейчас, или уже никогда!

Внизу, у подножия, на склоне, на гребне, везде у холма, чьи пологие склоны образовывали подобие гигантского природного амфитеатра, творилось форменное безумие. Сотни уважаемых сербов, полевых командиров, старейшин и простых гайдуков гудели, словно растревоженный улей. Буря, бушевавшая сейчас и в душе лидера партизанского движения Милоша Кобылича, мечтающего о возрождении независимого Сербского королевства и Православного союза с Россией, зеркально отражалась в этой бурлящей, разъяренной толпе.

Далеко не все внизу были готовы сходу броситься в ту отчаянную, пахнущую порохом и кровью авантюру, к которой призывал их вождь. Однако в последнее время чувство растоптанного национального достоинства обострилось до предела.

Большинство мужчин и женщин сербских кровей, да и представители других, более малых народов Балканского полуострова, словно получили мощнейший разряд молнии. И этот разряд их не убил — он наполнил их вены кипящей энергией, жаждой возмездия и свободы. Ну и оружие… оно рекой потекло. Чаще всего старое русское, но это было все равно порой лучше, чем владели тыловые турки.

Так что успехи, да еще и русские наставники им способствовали, не заставили себя ждать. Целые небольшие городки брали партизаны, мстили туркам, тем, кто их поддерживал. Немало грязи в этом всем было. Но оставалось место и для исторической справедливости, для мести турецким поработителям.

Милош — человек, известный многим как личный друг русского царя Петра Алексеевича, и тот самый вожак, благодаря чьей стальной воле партизанское движение вообще обрело плоть и превратилось в грозную силу, — вдруг замолчал. Он тяжело дышал, глядя на море огней и лиц.

Он сказал всё, что мог, и теперь отчаянно пытался обуздать собственные эмоции. Горячему, рвущемуся из груди сердцу нужен был холодный, расчетливый разум. Если дать волю гневу, можно наговорить и наделать непоправимых глупостей. Собравшейся, напуганной предательством толпе нужно было дать выговориться, выплеснуть яд сомнений, чтобы затем окончательно и бесповоротно выбрать одну-единственную линию судьбы.

— Мы не можем действовать в отрыве от австрийцев! А они потерпели поражение! Нас много, если прятаться в лесах и бить трусливых охранников. Но не янычар, не других воинов османов, — наконец, прорезав общий гвалт, истерично выкрикнул кто-то из темноты. — Мы проиграем армии, даже если выигрывали до этого всех.

Этот голос озвучил главную страшилку, витающую в воздухе, и сформулировал вторую, трусливую альтернативу для партизан и самого существования Сербии — смириться и ждать.

Лицо Милоша исказилось. Он рванулся было к краю обрыва, набирая в грудь воздуха для гневной, уничтожающей отповеди…

— Мой друг, не надо, — тяжелая, как мельничный жернов, рука легла на плечо серба.

Русский полковник Корней Чеботарь мягко, но непреклонно одернул его.

Как же счастливы был Чеботарь, когда Стрельцов указал ему на такие вот возможности сотрудничества с сербскими партизанами и посоветовал уйти с перевалов, зима на которых была бы ужасной. А тут, даже в начале ноября, когда в Петербурге снег, было тепло, приятно.

Так и воевать можно. Чем собственно прибывший на собрание сербов Чеботарь и собирался заниматься.

— Не показывай, то ты взбешен. Ты уверен. Обо мне в последний счет скажешь… все будет, как нужно, как мы с тобой договорилось, — сказал Корней.

Кобылич — человек, свято веривший, что в его жилах течет кровь того самого славного Милоша Обилича, что распорол живот османскому султану на Косовом поле, — резко дернулся, но сдержался. Он медленно повернул голову и, встретившись со спокойным, пронизывающим взглядом русского офицера, едва заметно, коротко кивнул.

Серб слишком хорошо понимал: без участия того мощного русского отряда, что пока держался в тени и стоял в стороне от открытых боевых действий, вся эта затея обречена. Русские уже сошли с перевалов, устроив там такие мастерские завалы, что турецкие горные коммуникации оказались парализованы.

Думать о независимости без этих закаленных бойцов — чистое безумие, о чем уже не единожды шушукались на этом самом собрании.

Милош с болью смотрел на своих соотечественников, терзаемых страхом. Эх, если бы они только знали! Если бы им было ведомо, что две с половиной тысячи русских воинов, уже доказавших свою исключительную выучку и смертоносную военную удачу, затаились совсем рядом.

А если вспомнить про еще один летучий отряд в три сотни отборных русских рубак, которые сейчас стоят на границе Болгарии и Валахии… Можно было не сомневаться: когда придет срок, они порвут хлипкие турецкие заслоны на этой границе и стремительным форсированным маршем выйдут точно туда, куда нужно.

Но говорить вслух об участии русских войск в грядущей операции было категорически нельзя. Смертельно опасно. Пока…

— Но само твое присутствие здесь, рядом со мной на этом холме у всех на виду… Разве это не кричит о том, что Россия уже участвует или, по крайней мере, намерена твердо вмешаться в дела Сербии? — понизив голос, вполне резонно процедил Кобылич, повернувшись к Чеботарю.

— Да брось ты, мой друг! — хмыкнул полковник, не меняя позы. — Я тут один, без своей армии. Это не участие, государь мой, это всего лишь «глубокое сочувствие».

— Ну, положим, не один. Ты привел с собой две сотни ветеранов, которые в нашем отчаянном положении способны перевернуть горы. Особенно если учесть, как они вооружены и как по-русски обучены убивать, — не унимался Милош.

Он использовал этот тихий диалог, заполняя паузу, образовавшуюся из-за непрекращающихся, но уже постепенно затухающих споров на склоне холма.

— Давай договоримся так, — Чеботарь невозмутимо посмотрел в ночную темноту, задумчиво чеканя слова. — Никаких официальных заявлений мы пока не делали. Поэтому мы просто проходили мимо. Дай, думаем, заглянем на огонек к братьям. По-дружески. По православному обычаю. И я уже сказал, что сам объявлю о своем участии и моего отряда. Но только при безвыходной обстановке.

Полковник сделал паузу, его глаза хищно сузились.

— Будь по-твоему… Думаю, что да. Время пришло сказать. А то я так гляжу на этих жужжащих пчел… того и гляди они вовсе передумают и пойдут по домам. А ведь все уже свершилось и да… ты, того и не ведая, правильно сказал, что австрийцы предали.

Глаза серба расширились, он мгновенно уловил изменившийся тон.

— У тебя… У тебя появились доказательства того, что австрийцы ведут сепаратные переговоры с турками за нашей спиной⁈ — жадно, почти задыхаясь от нахлынувшего предчувствия, догадался Милош.

На обветренном лице русского полковника — человека, которого многие в Европе небезосновательно считали одним из немногих действительных и самых опасных друзей императора Петра, — медленно расплылась яркая, откровенно злорадная усмешка.

Сработали шпионские закладки — то ли хитроумного резидента Неплюева, то ли самого Шафирова. Уже не имело значения, кто именно из этих мастеров тайной дипломатии сплел ту невидимую паутину, которая сейчас исправно выдала свой улов. И это были не просто досужие салонные сплетни или пересказы чужих слов.

На руках у Чеботаря оказались несколько критически важных, воистину смертоносных документов. Бумаг, способных разорвать в кровавые клочья весь русско-австрийский союз. Эти перехваченные депеши вскрывали всю гнилую изнанку большой европейской политики — безжалостной игры, где целые народы разменивались как медные пятаки, стоит только отбросить иллюзии милосердия и показные вопросы рыцарской чести.

Чеботарь не стал сходу вываливать всё это на своего друга, хотя изнутри его буквально распирало от осознания масштаба добытой информации. Ведь даже суровому, закаленному воину, который и на пороге сорокалетия в глубине души остается азартным мальчишкой, порой нестерпимо хочется похвастаться триумфом — словно той самой деревянной сабелькой, которую ему в детстве выстрогал отец. Но полковник подавил этот порыв, выдав лишь сухую суть.

— У меня есть точная копия письменного предложения австрийской стороны туркам, — негромко, но веско произнес он, глядя сербу прямо в глаза. — О том, чтобы вернуть состояние дел, которое было до войны 1717 года. А значит, они точно отдают Белград. И не только его. Они сдают всё обратно Османской империи. И это начало переговоров. Значит турки, не будь дураками, точно выторгуют больше. Австрийцы просто уйдут, как отступают и все…

Серб проявил горькую догадливость. Черты его лица заострились в свете факелов.

— И именно поэтому сейчас австрийцы, вместо того чтобы насмерть закрепиться в Белграде, просто пакуют обозы, выходят из города и оставляют его туркам на разграбление? — глухо спросил он. — И договора с турками не будет, чтобы не нарушать условия Русско-Австрийского союза. Отступление… только вид, что воюют… Да… С таким подходом, который нужен Вене, турки могут еще многое стребовать. В России же это понимают?

Но это был не столько вопрос, сколько тяжелый приговор, уже содержавший в себе чудовищное утверждение.

Чеботарь лишь молча, тяжело кивнул.

— Мы не удержим Белград только своими силами! — вдруг, словно удар набатного колокола, прозвучал над поляной вердикт.

Это был итог долгого, изматывающего спора всех собравшихся на этот стихийный, похожий на казачий круг, ночной совет.

И подобная трезвая резолюция оказалась неожиданной. Выходило, что те пылкие подметные письма и листовки, которые массово и тайно распространялись на сербских землях в последнее время, конечно, возымели свое действие, разожгли кровь, но окончательно голов не вскружили. Ни тем тертым гайдукам, кто уже ушел в леса партизанить, ни сочувствующим горожанам, которые только думали примкнуть к этому массовому сопротивлению. Люди смотрели суровой правде в глаза.

— У нас сейчас достаточно злости и сил для того, чтобы продолжать свою борьбу в горах. И мы дождемся Россию, раз уж трусливая Австрия не способна держать удар! — продолжал говорить суровый, убеленный сединами старейшина.

Он вышел вперед из толпы, остановившись у самого подножия холма, где Милош Кобылич стоял плечом к плечу с русским эмиссаром.

Горькое разочарование, смешанное с отчаянной надеждой, поселилось в душе и явно отразилось на измученном лице предводителя сербов. Он ждал решения Корнея.

Чеботарь замер. Несколько долгих секунд он молчал, взвешивая каждое слово, ощущая, как на его плечи ложится груз исторической ответственности. А потом сделал решительный шаг вперед. Расправил широкие плечи, выпятил грудь. В багровых отблесках костров все собравшиеся увидели перед собой монолитный образ лихого, несгибаемого и абсолютно уверенного в своей правоте воина.

— Если Габсбурги бросили вас на растерзание и не в силах защитить сербскую землю, то это сделает Россия! Я помогу вам! — громовым голосом, перекрывающим шум ночного ветра, выкрикнул Чеботарь.

— А кто ты? — был выкрик со склона.

— Русский генерал, лично государем послан к вам в помощь. Я перевалы держал еще недавно, — отвечал русский эмиссар.

Наступила звенящая тишина. Тысячи глаз мгновенно скрестились на Корнее. И он, прошедший сквозь дым десятков сражений, пожалуй, впервые по-настоящему впечатлился такому пронзительному вниманию и той лавине эмоций, которую сейчас обрушили на него сербы. Они явно рассчитывали на это.

Они не просто надеялись — они жадно, как воздуха, ждали этих слов. Ведь в толпе уже давно ползли глухие слухи, ропот: почему русский посланник, пришедший, по их мнению, с немалым отрядом, всё еще стоит в стороне и отмалчивается?

А еще они уже знали. Даже если бы полковник Чеботарь изо всех сил хотел скрыть передвижения своих войск, слухами земля полнится. Люди шептались о том, что те самые героические русские, чей незримый дух вдохновлял тысячи сербов на сопротивление, сорвались с места. Что они лавиной спустились с болгарских перевалов, смели хлипкие заслоны турок и нанесли османам два невероятно болезненных поражения.

Вот куда ушли не знали. Значит, что сюда? Меняет ли это расклады? Не особо, все же у турок армия большая. Но это вдвое большая сила, чем без русских — союз сербских партизан и воинов Чеботаря. Того, о ком уже складывают легенды, что он многих и многих турок убил, чуть ли не лично.

На самом же деле это были лишь короткие, жестокие локальные стычки, где гарнизонам султана было просто нечего противопоставить двум с половиной тысячам спаянных железной дисциплиной, поверивших в свою неуязвимость русских профессионалов — настоящим волкам войны.

Но людская молва многократно раздувала масштаб. Народное воображение рисовало, что с гор спустилась целая стальная армия, не зная реальной, скромной численности русского летучего отряда, который уже успел покрыть себя мистической славой непобедимых демонов.

А некоторые из сербских купцов, побывавшие за последнее время в самом Константинополе, божились, что в столице Блистательной Порты начинается нездоровая суета и паника. Многие турки пребывали в суеверном ужасе, словно всерьез ожидая, что этот призрачный русский отряд вот-вот вынырнет из темноты и обрушится прямо на купола султанского дворца. И эта общая, разлитая в воздухе турецкая тревога, этот страх османов перед надвигающейся бурей несказанно радовали израненные, но не сломленные славянские души.

— Уже через два дня австрийские войска и чиновники покинут Белград и его окрестности! — голос Чеботаря звенел в ночном воздухе, безжалостно разрезая тишину над толпой. — По тайной договоренности с австрияками, турки войдут в город не раньше четвертого дня. У нас есть ровно двое суток. Двое суток на то, чтобы опередить их, стремительным маршем войти в город, занять ключевые позиции, воззвать ко всем неравнодушным сербам и дать кровавый отпор османам!

Из гудящей темноты вынырнул чей-то хриплый, полный отчаянного сомнения голос:

— Мы знаем, что у турок теперь есть ваше смертоносное оружие! Те самые штуцеры, которыми вы добываете себе победы. Как же мы сможем противостоять им, если они вооружены так же, как вы?

Чеботарь усмехнулся, и в багровых отсветах пламени эта улыбка показалась хищной, волчьей.

— Ты правильно сказал, славный воин: это наши штуцеры. А значит, лучше нас эту сталь никто не знает и никто не умеет с ней обращаться. В чужих руках это просто железка. Славно воевать и сеять смерть эти ружья могут только в русских руках!

Он обвел толпу суровым, пронизывающим взглядом, понизив голос так, что каждому пришлось затаить дыхание, чтобы услышать:

— Но знать вы должны еще одно. Если прямо сейчас вы сами, с нашей посильной помощью, не вырвете свою независимость — пусть и в тесном союзе с Российской империей, — то, клянусь, Господь Бог может больше никогда не предоставить вам такого шанса. Думайте, славные воины, как вам поступить! Решайте сейчас!

Сказав это, Корней Чеботарь резко оборвал речь и шагнул в тень, уступая место сербским вожакам. Едва оказавшись вне слепящего света костров, он тут же подозвал к себе одного из офицеров и бросил короткий, рубленый приказ:

— Срочно посылай четыре группы вестовых к отряду. План «А». Исполнять немедленно.

Никто из не должен был знать, что это за план такой. Тем более сербы, среди которых были, это уже точно и предатели. Меры против них приняты. Но лучше перестраховываться.

Чеботарь, как опытный офицер, который много времени провел в разговорах с царем, никогда не рассчитывал на исключительную глупость врага. Он всегда действовал так, словно турецкая агентура уже пустила корни прямо в его окружении. Выживает тот, кто осторожен до паранойи.

Хотя любой, кто умел мыслить тактически, сложил бы два и два: речь шла о форсированном марше того самого грозного русского отряда, который прямо сейчас затаился в валашских лесах, всего в трех сутках тяжелого пути до условной границы с будущим Сербским государством. А может, и не сербским, а большим югославским — архитектура послевоенного мира пока еще не обсуждалась, сейчас нужно было просто выжить и вырвать победу.

— Так чего мы ждем⁈ Милош, веди нас! Этот рык, подобный медвежьему, разорвал повисшую над холмом задумчивость.

Говорил могучий, широкоплечий воин. Бран Карадович, один из непререкаемых лидеров народного мнения, всё это время хранил молчание. Окруженный вооруженными до зубов телохранителями, он сидел на примятой траве почти на самой вершине холма, внимательно слушая и оценивая расстановку сил.

Бран был хитер. Пока остальные горячились и выкрикивали проклятия, он ждал до последнего. Он прекрасно понимал политическую математику: тот, кто бросит свой полновесный камень на чашу весов в самый последний момент, когда она уже готова качнуться, тот и сорвет банк. У того будет куда больше власти в будущем, а его голос будет звучать громче остальных.

Да, сейчас авторитету Брана было не сравниться с легендарной славой Милоша Кобылича, но Карадович уже резонно заглядывал за горизонт. Он строил планы на послевоенное время в свободной, автономной Сербии. И сейчас он сделал свой ход.

Едва прозвучал призыв Брана, лагерь взорвался. Начались суетливые, лязгающие сталью приготовления к выступлению. Разумеется, столь массовое скопление вооруженных сербов не могло пройти мимо внимания турецкой администрации. Как бы тщательно ни соблюдались меры конспирации в горах, ночная степь имеет уши.

Из темноты вынырнул запыхавшийся офицер — командир той самой сотни, что была послана для негласной охраны собрания и прикрытия холма.

— Господин полковник, взяли с десяток лазутчиков на дальних подступах, — одними губами, не привлекая внимания, шепнул он на ухо Чеботарю.

Корней мрачно кивнул и быстро направился к Милошу Кобыличу, который в этот момент что-то яростно, размахивая руками, обсуждал с Браном.

— Господа! — Чеботарь жестко вклинился в разговор. — Сделайте всё, чтобы мы начали выдвижение как можно быстрее. И самое главное: прямо сейчас организуйте ложный отход части ваших сил. Пусть колонна с шумом уйдет в сторону, а потом по широкой дуге, скрытно присоединится к нам. Они должны увести за собой турецких ищеек. Будем исходить из худшего: турецкое командование уже знает о том, что здесь произошло. Лучше активно противодействовать врагу, подсунув ему ложную цель, чем тешить себя иллюзиями, что мы сохранили секретность.

Милош нахмурился, оценивая тактику, а затем прищурился:

— Затея верная. Так, может, ты свою русскую группу и уведешь для отвлечения внимания? У тебя и твоих людей маневрировать получится куда как более исправно и дисциплинированно, чем у наших гайдуков.

— Нет, — Чеботарь отрезал холодно и безапелляционно, качнув головой. — За мной они не пойдут. Османы слишком хорошо знают, чего стоят мои люди. Они не рискнут преследовать русский отряд в ночи.

Он ухмыльнулся…

— Я иду в Белград, догоняйте, сербы!